МАЛЬЦЕВ Геннадий Васильевич
д. юр. н., проф., член-корр. РАН, зав. кафедрой государственного строительства и права РАГС при Президенте РФ
   
Крестьянская община в истории и судьбе России
Статья 4. Судьба общины и судьба России
   
    Сегодня можно сказать, основываясь на обобщениях исторического опыта, что община была высокорациональной организацией, созданной историческим творчеством народа; она заключала в себе совокупность гарантий материальной и духовной жизни, осуществляла функции регулирования, контроля и защиты этой жизни. По своей организующей и функциональной роли община сопоставима с государством, но для русских крестьян, русского народа она сделала больше, чем государство, вмешательство которого в общинные дела отнюдь не облегчало крестьянскую жизнь. Известно, что реформа 1861 г. привела к существенной трансформации земельных общинных институтов, а в целом — к ослаблению общины как традиционной социальной структуры. Следствием было то, что перераспределение земли от общины к частнособственническому сектору состоялось не в пользу крестьянства; средний размер крестьянского надела на душу снизился почти вдвое: в 1860 г., до реформы, он составлял 5,1 десятины (казенная десятина — 1,09 га), в 1880 г. — 3,8 десятины, а к  1900 г. — 2,7 десятины1. В ходе реформ община потеряла земель больше, чем получили вышедшие из нее крестьяне — земельные собственники. В начале ХХ столетия стала четко вырисовываться перспектива обезземеливания или малоземелья значительной крестьянской массы — самой страшной беды, которую можно было придумать для России. Тем не менее столыпинские реформы несли окончательное уничтожение общины, были рассчитаны на вытеснение коллективных форм хозяйствования в деревне индивидуальными, основанными на частной земельной собственности и свободном обращении земель в гражданском обороте. Замысел новой реформы был вероломным по отношению к крестьянству, по существу резко менял прежнюю крестьянскую политику царского правительства. Реформа 60-х годов начиналась и осуществлялась при подчеркнуто уважительном отношении реформаторов к общине и общинному праву, ибо предполагалось, что несколько «усовершенствованные» общинные порядки войдут в будущую аграрную систему России как ее важнейшая составная часть. Эта официальная идея получила широкое распространение в пореформенный период, отразилась в законодательстве и судопроизводстве, в актах правительства и исполнительной власти, в публицистике, научной литературе. Почти все, что мы знаем о русской общине, было тщательно собрано и обобщено именно в этот период. Некоторые ученые-юристы ратовали за более полное насыщение российского законодательства нормами и институтами общинного права, находя в последних множество органических достоинств, выражение народной юридической мудрости. Появилось немало теорий, в том числе и социалистических, возлагающих на общину большие надежды. Община рассматривается многими как естественная форма справедливого решения крестьянского вопроса в России. «Общинное владение, — писал Н.Г. Чернышевский, — становится единственным способом доставить огромному большинству земледельцев участие в вознаграждении, приносимом землею, за улучшения, производимые в ней трудом»2. Наконец, идея проведения социальных преобразований в России на базе общинного устройства привлекла внимание общественно-политических движений, нашла отражение в лозунгах, манифестах народников, социалистов и других политических групп. Данное обстоятельство, по-видимому, сыграло решающую роль в повороте официальной политики от планов использовать консерватизм общины и общинного права для укрепления политического режима самодержавия к решению расшатать общину и затем вытеснить ее из русского общества, насадив повсеместно частное капиталистическое владение землей. Если старая правительственная политика интегрирования общинного устройства в аграрную систему страны оставляла у крестьян надежду, что все они найдут свое место в будущей системе с привычными общинными условиями коллективизма, равенства, взаимопомощи и т.д., то столыпинская реформа недвусмысленно исходила из того, что некоторая, небольшая часть крестьянства вольется в класс частных собственников, а все остальные безземельные и малоземельные сельчане станут наемными работниками на землях новых хозяев.
    В отсутствии глубоких корней понятия права собственности в сознании русских людей часть российских интеллигентов усматривала и все еще усматривает признак культурной незрелости русского народа, его исторической отсталости. В этом, однако, сказывается известная прямолинейность интеллигентского мышления, принимающего за аксиомы цивилистические конструкции, выработанные на историческом опыте чужих стран. Откуда следует, что иметь землю на праве собственности для русского крестьянина было лучше, предпочтительнее, чем на праве владения? Имеем ли мы основания предполагать, что общинник в русской деревне был настолько ограничен и туп, что на протяжении многих столетий не только не стремился к земельной собственности, этому «священному» праву человека, но и подавлял подобные стремления в собственной среде? Что же он — не понимал своих выгод или не желал добиваться прочности собственного имущественного положения? Допустить подобное — значит расписаться в полном незнании экономической истории России, столь многим обязанной практицизму, рассудительности русского крестьянина, который на протяжении веков не в пример щедринскому мужику не «двух генералов» кормил, а целую ораву дармоедов и прихлебателей, пристроившихся к кормушкам империи. Имелись, стало быть, основательные причины того, что русский крестьянин даже в IХ–ХХ вв., не говоря о более ранних периодах, оказался совершенно невосприимчивым к установлению частных форм хозяйствования на земле. Cледовало бы добросовестно и непредвзято разобраться в этих причинах, осознать то, что в силу географических, климатических, демографических, духовно-религиозных, социально-исторических и иных факторов Россия с древнейших эпох до настоящего времени и, вероятно, в будущем просто обречена на коллективные формы ведения сельского хозяйства. Русский народ всегда это знал, понимал, чувствовал «своей кожей». Вот откуда проистекают его общинность, коллективность, товарищество, артельность и т.п., отсюда же непрерывный поиск гарантий от многочисленных рисков, с которыми связан труд земледельца. Средняя крестьянская семья на Руси, а потом в России, никогда не могла прокормиться с маленького земельного надела, а обработка слишком большого земельного участка была ей не по силам. Исторически сложился некий средний, надо полагать, оптимальный уровень обладания землей, поддерживаемый нормами уравнительного общинного землевладения. С ростом народонаселения, но еще больше с появлением вотчинного и поместного хозяйства, вовлекавшего в свою сферу огромные массивы земель, этот средний уровень понижался, однако общине, надо отдать ей должное, удавалось держать его в пределах, достаточных для выживания основной части крестьянства. И это при том, что в России с ее обширной территорией хороших земель мало, что почвы здесь истощаются быстрее, чем, скажем, в Западной Европе, что количество неурожайных лет на столетие больше, чем во многих других странах.
    Крестьянская реформа 1861 г. была, конечно, прогрессивной мерой, но слишком запоздалой и ограниченной. Основные трудности реформаторов сводились к тому, освобождать ли крестьян с землей или без земли, если с землей, то с выкупом или без выкупа. Среди других проектов реформ был, кстати сказать, один радикальный славянофильский, по которому государству предлагалось передать землю помещиков крестьянам в общинное землевладение и землепользование, а выкуп выплачивать помещикам постепенно за счет налогообложения всех сословий российского общества, включая крестьян. Принять проект, который усиливал бы общину как низовую экономическую и административную единицу, властям не хватило смелости...
    Правительство России с тревогой присматривалось к попыткам некоторых западных, а потом и российских идеологов представлять общину как почти что социалистическую организацию, на которую можно рассчитывать как на средство борьбы за социалистическое будущее. Славянофилы, со своей стороны, пытались убедить правительство в обратном. «Нам нечего опасаться западного социализма и коммунизма, — писал один из них, — ибо у нас есть владеющая землей община, которая обеспечивает государству спокойствие и порядок»3. Долгое время официальные круги не сбрасывали общину со счета, заигрывали с идеей общинного землевладения, делали попытки (правда, нерешительно и неохотно) инкорпорировать элементы обычного крестьянского права, отражающие общинный правовой быт, в законодательство империи, но это, по сути дела, не привело к какому-либо изменению статуса общины. Со временем отношение правительства к общине становилось все более сдержанным. Зрело понимание того, что усиление общины, демократической по своей сущности структуры, приведет к необходимости демократизации волостного и губернского уровня управления, затем более высоких уровней. Кроме того, коллективные формы землевладения и землепользования, коллективная собственность общины на недвижимость, на определенное имущество возбуждающим образом действовали на пропагандистов социалистических идей в России. Это настораживало и настраивало официальные круги против общины.
    Так называемая столыпинская реформа крестьянского землевладения и землепользования, начало которой положил Указ императора Правительствующему Сенату от 9 ноября 1906 г., замышлялась как первый шаг по выполнению широкой программы радикальных преобразований в сферах государственного управления, законодательства и местного самоуправления, задача которых была необычной — открыть пути капиталистического развития России при сохранении монархической формы правления. Предполагалось, что община со временем растворится в новых местных самоуправленческих структурах и постепенно исчезнет. Согласно планам правительства, которые изложил П.А. Столыпин в своих выступлениях во Второй Государственной Думе в качестве Председателя Совета министров (1907 г.)4, со временем основной низовой ячейкой должна была стать бессословная самоуправляющаяся волость, мелкая земская единица, в ведение которой перейдут все земли, имущества и лица, находящиеся в ее пределах. На волость возлагаются все административно-общественные функции, включая податные, которые ранее выполняла община. Лица, владеющие совместно (миром) надельной землей, в составе волостей создадут особые земельные общества, за которыми признаются неотчуждаемость надельных земель и наследование ее по местным обычаям. Сохраненную в урезанном виде такую общину предполагалось поставить под контроль волости, административной единицы, а в крупных селах — еще и сельских управлений, действующих при участии всех жителей села без учета принадлежности к общине. Указом от 9 ноября 1906 г. было объявлено право каждого домохозяина свободно и беспрепятственно перейти от общинного владения к личному: «Каждый домохозяин, владеющий надельной землей на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собой в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли»5. Это разрушало вековой уклад крестьянской жизни.
    Однако с самого начала дело столыпинской реформы не заладилось. Крестьянское общественное мнение сразу же и четко определилось не в пользу реформ: во время опросов, проведенных Вольным экономическим обществом, абсолютное большинство крестьян высказалось против. Депутаты от крестьян определили негативное отношение Второй Государственной Думы к Указу от 9 ноября 1906 г., что было одной из причин ее разгона. Трагическими оказались практические меры по реализации реформы, во многих губерниях крестьяне оказывали открытое неповиновение землеустроителям, были случаи убийства последних. Чем решительнее пыталось действовать правительство, тем чаще отвечали крестьяне восстаниями и беспорядками; с 1908 по 1914 г. только крупных выступлений крестьян было свыше полутора тысяч. В адрес царя и правительства направлялись многочисленные, выражающие возмущение телеграммы, жалобы и протесты мирских сходов. Крестьянский мир взорвался, напряжение в деревне доходило до такой степени, что домохозяева, пожелавшие выделиться из общины и стать личными земельными собственниками, подвергались бойкоту, их хутора нередко поджигались. Натолкнувшись на сопротивление, крестьянская реформа приостановилась, не выполнив и части своих задач. Была разрушена лишь четверть общин, тогда как большая их часть продолжала отчаянно бороться за существование. Дерзновенный план реформаторов превратить русского крестьянина-общинника в частного земельного собственника в целом провалился, но общине был нанесен смертельный удар, процесс расслоения крестьян на собственников земли и наемных деревенских работников приобретал довольно серьезные масштабы. Мировая война и революции 1917 года прекратили этот основательно запутанный процесс, а в последующие этапы российской истории и он был переведен в совершенно иную плоскость.
   Община — это естественная историческая универсальная форма самоорганизации людей, она занимает особое положение среди других древних и современных структур социальной организации. Все, что в таких структурах вырабатывается снизу, самодеятельно и с согласия всей группы, приближается к некоторому структурному и генетическому типу общины. Любой мало-мальски самоуправляющийся коллектив имеет некоторые черты сходства с общиной; воспроизвести эти черты пытаются более или менее успешно современные «изобретатели» различных форм общественной самодеятельности. Так, в советское время внедряли самоуправление в трудовых коллективах, по месту жительства и т.п., сегодня вновь пытаются создавать «новые» формы местного, муниципального самоуправления, часто привносят в это дело много надуманного, иллюзорного, бесплодного прожектерства. Нежелание большинства политических и общественных деятелей России ХХ века учиться на уроках отечественной истории, мы думаем, объясняет слабость часто затеваемых мер по налаживанию структур общественного и местного самоуправления. Россия имеет впечатляющий опыт самоуправления в прошлом, оно было разнообразным, пронизывало все стороны общественной жизни. Не случайно князь П.А. Вяземский, иронично растолковывая понятие «самодержавие», говорил так: «самодержавие — это потому, что у нас все само собой держится», намекая на жизненную слабость казенного начала в России, на то, что все сословия — дворяне, крестьяне, мещане, купцы, казаки, чиновничество, а также народы и племена имели каждый свой особый «мир», сами себя поддерживали в определенном состоянии, самоуправлялись. В силу административного упрямства и исторического невежества царской власти в ходе крестьянской и особенно столыпинской реформ была загублена русская крестьянская община, исторически устоявшаяся базовая структура, со своими отлаженными социальными, правовыми и нравственными механизмами, которая, будь она поддержана, укреплена, освобождена от бюрократических ограничений, устаревших порядков, переведена на современную материально-техническую базу, могла бы составить низовой прочный фундамент нового общественного строя России, как это предполагали лучшие умы России того времени. Если бы такое случилось, если бы тогда поняли и оценили возможности социальных преобразований на основе общинного устройства русской деревни, общинных форм жизни нерусских народов, населяющих империю, то последующая судьба нашей страны была бы совершенно иной, значительно менее тяжелой и не столь трагичной. Не надо быть прозорливцем, чтобы предположить, что Россия, доведись ей развиваться спокойно, размеренно, стабильно, сохранить и разумно использовать неисчислимые ресурсы, которые она потеряла во время войн, революций, разрушительных реформ и бессмысленных, дорогостоящих бюрократических проектов, вошла бы в ХХI в. великой державой, истинно демократической страной с процветающей экономикой и неоспоримым мировым авторитетом.
    Многие считают, что сегодня об этом бесполезно говорить, история сложилась так, как она сложилась, что тем разрушительным процессам, которые ослабляли Россию, не было исторической альтернативы. Однако давно замечено, что политические доктринеры, навязывающие обществу авантюристические планы очередных социальных преобразований, пытаются внушить общественности, что эти планы исторически необходимы, безальтернативны. Вспомним, как в начале 90-х годов  сторонники рыночных реформ, ныне провалившихся, уверяли всех, что свободно-рыночным отношениям и господству частной собственности нет разумной альтернативы («иного не дано»). С методологической точки зрения подобного рода заявления просто ошибочны. История, как правило, не создает ситуации, из которой был бы один-единственный выход; она работает с альтернативами. То, что она действительно создает, — это тенденция, необходимость осуществления некоторых изменений ради известной социально оправданной и желаемой цели. Исторически необходимая тенденция может быть реализована по какому-то одному из нескольких возможных вариантов. В преддверии крупных реформ и революций вокруг альтернативных сценариев будущих событий развертывается невероятно напряженная, отчаянная политическая борьба, в которой — увы! — не всегда верх одерживает правильная, отвечающая кардинальным общественным интересам программа. Трагедия России состоит в том, что многие события и процессы в ХХ веке развивались далеко не по лучшим для нее сценариям. Доискаться до причин подобного положения вещей можно лишь путем анализа конкретных исторических предпосылок, определивших актуальность именно такого, а не иного варианта событий. История, правда, дает обществу, вступившему на путь неудачных реформ, шансы отыграть определенные возможности, со временем исправить или улучшить дела, но отвергнутая вначале программа, содержащая оптимальные решения, уже не сможет быть реализованной, потому что время ее прошло и ситуация изменилась. На арене истории появились новые тенденции и новые альтернативы общественного развития.
    Итак, в России в конце ХIХ — начале ХХ в. не оказалось дальновидных политиков и общественных сил, которые смогли бы осуществить уникальные возможности русской крестьянской общины как инструмента социальных преобразований. Это достойно сожаления, тем более что та же эпоха дала пример того, как можно было использовать общину для модернизации экономической и политической системы. Мы имеем в виду Японию, которая проводила реформы Мэйдзи (1868 –1912 гг.), отталкиваясь от условий глубокой экономической и политической отсталости. Япония тогда резко рванула от средневекового уклада жизни, внутренней нестабильности вследствие феодальных склок и столкновений, почти полной изоляции от мира к современным формам общественной жизни. Началось все с упразднения феодальной системы помещичьего землевладения и передачи земли в законное (частное) владение крестьян. Одновременно произошло усиление общины как низовой самоуправляющейся единицы, сохранены ее древние традиции и присущие ее контрольные механизмы над людьми, что позволило общине сыграть роль важнейшего упорядочивающего и дисциплинирующего фактора на всех последующих этапах модернизации японского общества. Влияние сельской общины простиралось на бывших крестьян, ушедших в город и занятых в индустрии, ее опыт пригодился при реорганизации сельских школ, создании единой национальной системы образования, в становлении японского предпринимательства. Имея достаточно прочные низовые структуры народного самоуправления, государство решилось на неслыханные для Японии меры: в 1877 г. была принята конституция, учрежден парламент, постепенно пересматривалась правовая система, реорганизованы управление и армия. К концу ХIХ в. Япония была уже достаточно сильной страной, что она впервые доказала во время русско-японской войны. В относительно короткий исторический период японцам удалось то, чего не смогли сделать в России, — найти оптимальную меру соединения традиционализма с модернизацией, удачные способы использования исторического опыта для решения современных проблем.
    Крестьянский люд вырос и воспитался в общине, приучившей его мыслить категориями коллективного общежития и товарищеской взаимопомощи, действовать по принципу «жить для себя и для других». Община воспитывала в людях и индивидуализм, но он был не похож на ту патологическую «влюбленность» в самого себя, которую демонстрирует буржуазный человек на Западе и которую сегодня пытаются культивировать в качестве жизненного принципа в ряде незападных культур, в том числе и в нынешней России. Русский крестьянин не хуже западного человека ценил богатство, собственность, деньги, вещи, доставляющие удобства и создающие красоту бытия, он мог испытывать всякие соблазны и впадать в грех стяжательства, но он никогда не видел в этом смысла жизни, а тем более самоцели, ради которой следует обижать и обездоливать ближнего. В свое время община располагала вполне безгрешным способом приобретения участков земли — захватом свободных территорий; каждое домохозяйство имело столько земли, сколько могло обработать, отсюда неравенство и постоянство землевладения, почти не отличающегося от земельной собственности. Но со временем запасы свободных земель уменьшались, а крестьянское население росло, поэтому, чтобы исключить рост земельных владений одних домохозяйств за счет уменьшения таковых у других домохозяйств, общинам пришлось вводить систему уравнительных переделов, то есть далеко отступить от принципа частной собственности на землю. Просматривается довольно четкий религиозно-моральный критерий разграничения способов приобретения богатства и собственности у русских крестьян на допустимые и недопустимые, одобряемые и неодобряемые. Он близок к христианскому призыву блюсти интересы ближнего как свои собственные, к рациональной заповеди «не вреди другому»; как ни странно, но даже кантовский категорический императив, ограничивающий свободу одного человека свободой другого человека, ближе к общинному сознанию русских крестьян, чем к индивидуалистической морали западного буржуа. Русский крестьянин чувствовал себя сиротливо и неуютно в бурной стихии товарно-денежных отношений, свободного рынка, где каждый преследует свой частный интерес, приобретает ровно столько, сколько другие теряют, обогащение на одном полюсе влечет обнищание на другом.
    Душа крестьянина, так же как и русского человека вообще, не лежит к таким «богопротивным» занятиям, как спекулятивная торговля и ростовщичество. Русские либералы, носители западных идей, с недоумением и раздражением взирали на то, как в пореформенное время крестьяне из рук вон плохо использовали предоставленные им права; они не бросились открывать «питейные заведения» (эту нишу в деревне быстро заполнили так называемые инородцы), приобретать доходные дома, делать банковские вклады. Им была юридически предоставлена возможность выйти из общины в частную поземельную собственность, а они, не понимая своего «счастья», снова сплотились в общинной организации, вели хозяйство в принципе так же, как и раньше. Тем из интеллигентов, кто, подобно народникам, не пошел в крестьянские массы, чтобы глубже понять суть того, что происходит, оставалось только удивляться упорству, с которым крестьянство уклоняется от навязываемых ему благодеяний. Значит, думали они (другое им просто в голову не приходило), русское крестьянство — масса темная, умственно неразвитая, упрямая. Кажется, эта несчастная мысль надолго стала лейтмотивом в отношениях интеллигенции и народа, при которых не то что слияние, но даже элементарное взаимопонимание между ними оказалось невозможным. В конце XIX — начале XX в. почти все интеллектуальные круги России, ее основные общественно-политические движения (кроме разве народников, а позднее эсеров) объединились в попытках вытеснить из жизни общинный строй русских крестьян, а самих крестьян, «цепляющихся за общину», представить как консервативное, отсталое, лишенное всякой культуры сословие. «Привить этому строю культуру — значит разрушить его», — писал известный общественный деятель П.Б. Струве, который, не меняя данного взгляда, успел побывать и легальным марксистом, и либералом. Примечательно, что миф о «косности и бескультурье крестьянской массы» зародился тоже в недрах буржуазной западной мысли; с начала ХIХ в. европейское крестьянство уже не рассматривается как самостоятельная социальная сила, ему все чаще отказывают в особой исторической роли. Когда К.Маркс открыл общественную силу, которая должна была стать творцом нового коммунистического общественного строя, — пролетариат, то стало почти общепринятым смотреть на крестьян как на возможный источник поддержки одного из двух противоборствующих классов — буржуазии или пролетариата (рабочего класса). Позднее западная мысль пошла дальше, она вообще поставила крестьянство вне истории, точнее, вне активной исторической деятельности. Это ярко выражено, например, в цивилизационных схемах О.Шпенглера, исходившего из того, что всемирная история — это городская история, человеческая культура зарождалась и развивалась в городах, а крестьянская земщина вела себя при этом ревниво, но чаще мрачно и гневно реагировала на урбанизм и его культурные достижения. «Крестьянин, — писал О.Шпенглер, — это вечный человек, независимый от всякой культуры, гнездящейся в городах. Это мистическая душа, это сухой, привязанный к практическому рассудок, изначальный и вечнотекущий источник крови, делающей в городах всемирную историю. Он предшествовал культуре, и он ее переживет, тупо продолжая свой род из поколения в поколение, ограниченный заземленными профессиями и способностями»6. С этим тезисом, претендующим на обобщение мировой истории и культуры, согласиться невозможно; не вдаваясь в спор по существу, отметим полную несостоятельность утверждения о внеисторичности крестьянства, которое и в Европе и в России в течение многих веков фактически представляло собой весь или почти весь народ, без него же никакая история состояться не может. Говорить о том, что сделало русское крестьянство для отечественной истории, нет смысла; это означало бы говорить о самой истории России, основная тяжесть которой легла на плечи русского мужика.
    Завершающие этапы истории русской крестьянской общины в ХХ в. характеризуются огромным внутренним напряжением, они полны поучительных уроков и дают материал для выводов, которые могут стать актуальными в устроении судеб России. Казалось бы, что после столыпинской реформы, подорвавшей общинный строй, была подведена черта под тысячелетним развитием русской общины. Многие политики и писатели перестали ее брать в расчет, говорили о ней преимущественно в прошедшем времени. Но вопреки всему община продолжала существовать, проявляя поразительную способность к выживанию. Так, поднятые столыпинской реформой со своих родных мест крестьяне-переселенцы, которым, согласно замыслу властей, предстояло стать будущими «фермерами», единолично ведущими хозяйство на базе частной земельной собственности, едва успев обосноваться на новых землях, создавали общины, объединялись на условиях, мало чем отличающихся от общинных. Примечательно, что сам Столыпин и его соратники по реформе, посещавшие некоторые сибирские регионы расселения русских крестьян, вынуждены были признавать целесообразность подобного объединения. Лучшие умы России уже трудились над проектами кооперирования крестьянского населения, прогрессивного движения, опирающегося на позитивный общинный опыт. Было очевидным, что развитие аграрных отношений совершалось совсем не в том направлении, в каком желали реформаторы. В 1913 г. в стране было более 30 тысяч кооперативов, в состав которых входили свыше 10 миллионов человек. Впереди страну ждали тяжелые, разрушительные времена; не только экономические нужды и общественная нестабильность, но и интуиция, вековечный крестьянский инстинкт требовали от сельского населения поиска современных форм производственного и социального единения. Излюбленный либералами образ крепкого частного собственника в деревне отодвигался все больше и больше в область несбыточного. Предельно ясной представлялась ошибочность столыпинской реформы, порочность ее основных мировоззренческих установок, таких как почти мистическая, лежащая за пределами разума вера в частную собственность вообще и земельную частную собственность как благотворную силу, открывающую ворота в экономический рай. Ущербным является маниакальное и завистливое стремление русских либералов в точности скопировать реальности Запада, например, частное сельскохозяйственное производство, фермерство, перенести их как можно бережнее в Россию (сегодня это называется «войти в цивилизацию»), воспроизвести в российских условиях, которые даже отдаленно не напоминают западные. Печально, что все эти ошибки неоднократно повторяются, что мы видим на примерах действительности наших дней.
    Но вернемся к судьбе русской общины в двадцатом столетии.
    Грянули Первая мировая война, а затем одна за другой две революции 1917 года — события, поставившие крестьянский вопрос в России совершенно иначе, чем в дореволюционное время. Поддержка крестьянства, особенно той его части, которая была одета тогда в солдатские шинели, обеспечила успех если не самого Октябрьского восстания, то, несомненно, победу Советской власти на всей территории России. Принятый II Всероссийским съездом Советов 26 октября (8 ноября) 1917 г. Декрет о земле, отразивший аграрную программу не столько большевиков, сколько — эсеров, содержал многие вдохновляющие крестьян положения: помещичья собственность на землю отменялась без всякого выкупа; все бывшие частные земли, кроме земель крестьян и казаков, передавались в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных крестьянских Советов. С удовлетворением крестьянская громада восприняла отмену частной собственности на землю, провозглашение принципа неотчуждаемости земли, переход к государству и общине права пользования недрами, лесами, водами, подтверждение таких основ общинной жизни как уравнительное землепользование и переделы, хотя последнее было сделано с известными оговорками и вопреки убеждениям большевиков.
    Тем не менее крестьянская программа поэтапно выполнялась в послереволюционное время. Как это ни удивительно, крестьянская община обрела новое дыхание. Вот что пишут на этот счет историки: «В жизни сельского населения того времени исключительно важную роль играла община... Община со своими “мирскими” органами самоуправления отлично объединяла местных крестьян для борьбы против помещиков, а ее передельные механизмы оказались вполне пригодными для распределения помещичьей земли среди крестьян. В ходе уравнительных переделов земли крестьянская община вновь ожила и окрепла, поглотив основную массу земель»7. В виду ряда чрезвычайных обстоятельств (Гражданской войны, интервенции и других), при которых утверждалась Советская власть, организационные формы ведения хозяйства в деревне некоторое время складывались в результате саморегуляции (самоуправления) крестьянских обществ при слабом воздействии на них официальной политики и административных методов. Какое-то время до введения НЭПа в 1921 г. и появления статьи В.И. Ленина «О кооперации», где была поставлена политическая задача «поголовного привлечения населения в кооперацию», чтобы создать «строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства», крестьянство было предоставлено самому себе. Этого времени оказалось достаточно для возврата к общинному строю. История, будто нарочно, поставила «чистый» эксперимент, предоставила самому крестьянину возможность свободного выбора формы хозяйствования на земле. Этот выбор был сделан в пользу общины, которая по инициативе крестьян восстановилась в масштабах, вполне сравнимых с периодом начала столыпинской реформы. Община советского периода, в отличие от дореволюционной, мало известна, ее не изучали, не принимали всерьез, не связывали с ней какие-либо общественные перспективы. Она, видимо, существенно отличалась от старой общины, в ее состав входили крестьяне-единоличники, для которых «мир», »земельное общество» были скорее ностальгическими нравственными понятиями, чем социальными и юридическими категориями. Происходили частые переделы земель, устраивались общественные работы и «помощи», но уже не могла идти речь о религиозной функции общины, не было крестьянского обычного права как системного регулирования деревенской жизни. Известно, что в 1927 году, то есть накануне коллективизации, 91% крестьянских земель находился в общинном землепользовании — факт очень примечательный и многозначный. Судьба как бы вновь посылала правителям России призыв: «Присмотритесь к общине, поработайте с ней, не гните и не выкручивайте мужика ради того, чтобы угодить доктринам, придуманным интеллигентами»; но этот призыв опять-таки, судя по дальнейшим событиям, не был услышан.

       1 По данным Малого энциклопедического словаря Брокгауза–Эфрона. Т. 1. Вып. 2. СПб., 1907. С. 1757.
       2 Чернышевский Н.Г. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.,1986. С. 627–628.
       3 Цит. по: Утопический социализм в России. Хрестоматия. М., 1985. С. 39.
       4 Государственная Дума 1906–1917. Стенографические отчеты. М., 1995. Т. 2. С. 12–19, 238–243.
       5 Российское законодательство Х–ХХ вв. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. М., 1994. Т. 9. С. 235.
       6 Шпенглер О. Закат Европы. Очерки мифологии мировой истории. М., 1998. Т. 2. С. 99.
       7 Данилов В.П., Ким М.П., Тропкис М.В. Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917–1990). М., 1995. С. 14.