МАЛЬЦЕВ Геннадий Васильевич
д. юр. н., проф., член-корр. РАН, зав. кафедрой государственного строительства и права РАГС при Президенте РФ, г. Москва
   
Крестьянская община в истории и судьбе России
Статья 5. Община между социализмом и капитализмом. «Крестьянский социализм»
   
    Те, кто серьезно и глубоко изучал русскую общину в 70–80 годах ХIХ столетия, были убеждены, что эта форма крестьянской организации утвердилась давно и надолго, она прочна и незыблема. В ней не усматривали ничего такого, что могло бы привести в перспективе к естественно-историческому самоуничтожению или внутреннему социальному перерождению. Напротив, в то время ученые, еще не зараженные в большинстве своем бациллой западничества, прочили общине большое будущее. Два крупнейших научных сообщества — Императорское Вольное экономическое общество и Императорское Русское географическое общество — своими многочисленными трудами, теоретическими и эмпирическими исследованиями подтвердили и объяснили историческую жизнестойкость русской общины как необходимой, единственно оправданной в России формы землевладения, удачно соединившей в себе комплекс уникальных институтов и элементов своеобразной агрокультурной цивилизации. Они показали, что русская община, взятая применительно к своей стране и на своем месте, есть не только объективно данный продукт русской истории, но и ее неотъемлемая часть и, может быть, высшее достижение. Сегодня мало кто помнит выдающиеся труды русских ученых, где проводились подобные идеи. Например, в конце семидесятых годов ХIХ века Вольное экономическое общество опубликовало своего рода «исследовательский доклад», представлявший общую точку зрения многих экономистов по проблеме использования общины в качестве средства обеспечения экономического подъема страны. «Итак, пора убедиться в том, — говорилось в нем, — что община русская не идет к разложению, что она крепка и сильна так же, как и в былое время, что напротив много задатков к тому, что она предстанет в будущем в самой полезной для земледелия форме...»1. Весьма любопытно, что в этом издании критически рассматриваются существовавшие уже тогда проекты аграрной реформы, для достижения таких целей, как: а) замена общинного землевладения «участковым», т.е. индивидуальным, б) дозволение желающим свободно выходить из общины, в) выселение крестьян из деревень на участки, доставшиеся им после раздела общинной земли, введение хуторского хозяйства, г) переселение крестьян из густонаселенных местностей на государственные земли малонаселенных местностей. Все эти нежелательные цели, по иронии судьбы, легли в основу будущей столыпинской реформы, которая начнется тридцать лет спустя. Выходит, что модель аграрной реформы, которую проводил А.П. Столыпин, была почти полностью предвосхищена задолго до появления его на политической арене, а сам он, в сущности, пытался воплотить в жизнь давнюю мечту русских либералов, был адептом, а не «гениальным реформатором», как нас сегодня заверяют. Примечательно и то, что за тридцать лет до начала реформы с отмеченными выше целями ее нецелесообразность была доказана, ее неуспех был предсказан, но реформу все же провели и, как это часто случалось в России, провалили.
    К уверенности русских ученых в стабильности и внутренней прочности общины уже тогда, в семидесятые годы ХIХ века, примешивалась тревога за ее судьбу. Сама по себе община, говорили многие, не исчезнет и не разрушится, но, пророчески добавляли, ее могут уничтожить. Один из авторов того времени, П.А. Соколовский, писал в 1877 году: «Прочность выработанных народным самосознанием начал не подлежит сомнению, но, несмотря на это, вопрос о будущности общинного строя внушает опасения. Внутри общины нет и, по-видимому, не может явиться причин к саморазрушению. Опасность грозит потому, что общественное мнение, значение которого в данном случае, как выразителя взглядов заинтересованной и влиятельной стороны, не подлежит сомнению, в последнее время стало относиться к общине все более и более враждебно»2. Всем уже было понятно, что враждебное и влиятельное общественное мнение целенаправленно формировалось той частью российской интеллигенции, которая с упорством, достойным лучшего применения, стремилась превратить Россию в страну западного образца. Община одинаково мешала и путала планы и российским либералам, жаждавшим форм западного капитализма, и российским социалистам, ратовавшим за социализм западного происхождения, поэтому все они по разным мотивам враждебно относились к общинному строю, выступали против него единым фронтом. Ни те, ни другие русскую общину не знали и вряд ли хотели знать, полагая, что самые лучшие рецепты для будущей России можно получить только от передовой Европы. Мы понимаем теперь, что так называемое западничество есть порок сознания российской интеллигенции, ее «первородный грех», за который так дорого расплатилась Россия в ХХ веке, но в те времена могло еще казаться, что это преходящее, кратковременное заблуждение. Авторы экономического труда, на который мы ссылались выше, отмечали с сожалением, что «наш интеллигентный класс развивался доселе весьма своеобразным образом, заимствуя всякого рода познания у Западной Европы и упуская при этом ближайшее изучение своего отечества». Когда «русские дела» обсуждают в терминах, выработанных западной практикой, то надо ли удивляться тому, что они остаются непонятными и темными. Отсюда «легкость, с которой мы уже не первый десяток лет нашей сознательной жизни руководимся всецело только примерами Западной Европы, пересаживаем, недолго думая, ее учреждения на свою почву, и мало творим сами из своего собственного»3. Конечно, такое положение, заявляли авторы, рано или поздно должно кончиться. Они и предположить не могли, что самые чудовищные проявления западнической болезни «нашего интеллигентного класса» еще впереди.
    Достоинства общины казались многим семидесятникам настолько очевидными, что непредубежденным людям хватило бы простого знакомства с ней, чтобы ее оценить и принять. «У нас еще крепка земельная община, — писал один из них, — у нас она еще способна защитить многочисленные массы от развития пролетариата, у нас еще нередко крестьяне личные собственники переходят к общинному владению землей. Верный заветным преданиям, наш народ, помимо всякого участия образованного слоя, в десятках и десятках промыслов избирает ту форму труда, в которой всего лучше охраняются права человека»4. Слой образованных людей, желающих счастья отечеству, должен был буквально вцепиться в общину как верный залог будущего страны без капиталистов и пролетариев, богатых и бедных, людей высшего и низшего сорта, но большинство интеллигенции выбрало для России капиталистический путь развития, потому что по этому пути уже шла Европа. «Частный капитал надвигается на нашу исконную форму владения; он ищет сторонников и в печати, и в общественных учреждениях; он силится доказать, что общинный строй не совместим со строгими требованиями сельскохозяйственной культуры. Частный капитал надвигается на артель и стремится поработить ее. И цель будет достигнута, если мы будем смотреть на это движение бесстрастным взором»5. Отсюда актуальный в пореформенное время призыв: надо организовать лучшие силы русского общества, чтобы не дать пасть общинным формам, еще очень крепким, упрочить их, привести их в соответствие с современными культурными требованиями. Надо сказать, что самые первые попытки сопротивления частнокапиталистическому нашествию на Россию были предприняты отнюдь не приверженцами социалистических и коммунистических учений, а почти не оформленным в идеологическом плане движением за русскую самобытность, воплощенную, прежде всего, в общинном строе, за право России самостоятельно решать свою судьбу на основе исторического самопознания, понимания своей подлинной роли в мире. Конфликт между капитализмом как общественной системой и тем, что сегодня часто называют «русской идеей», четко обозначился во второй половине ХIX столетия, но он в сущности не решен и в начале ХХI века.
    В ряду тех, кто постоянно или в течение некоторого времени поддерживал идею общинного порядка в России, были крупные сановники типа К.П. Победоносцева, для которых община была не чем иным, как составной частью третьего элемента известной официозной формулы «православие, самодержавие, народность». Веками общинный строй громадным монолитом лежал в основании пирамиды, вершиной которой являлась самодержавная государственная власть; если ничего не трогать либо осторожно вводить небольшие новшества, то, Бог даст, российская общественная пирамида простоит еще много столетий. Иное дело — позиция славянофилов, которые были «влюблены» в общину. Подобно тому, как Гегель усматривал высшее развитие абсолютного духа в прусском государстве, славянофилы видели в русской общине полнейшее воплощение духа русской истории. Точка зрения славянофилов возвышала общину до уровня высокого духовно-нравственного явления, которое облагораживающим образом воздействовало на российскую государственность. Славянофильскую апологию общины ярко выражал К.С. Аксаков: «Община есть то высшее, то истинное начало, которому уже не предстоит найти нечто себя высшее, а предстоит только преуспевать, очищаться и возвышаться...»6. Для него это был один из основных выводов из философии русской истории, сформулированный безотносительно к историческим частностям, меняющимся во времени социально-экономическим образам общины. Для А.И. Герцена, который смотрел на общинный строй непредвзято, но все-таки глазами западного социалиста, были важны именно исторические формы и функции общины, ее привлекательная историческая конструктивность. «Община спасла русский народ от монгольского варварства и от императорской цивилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой бюрократии. Общинная организация, хотя и сильно потрясенная, устояла против вмешательства власти; она благополучно дожила до развития социализма в Европе»7 . Именно это счастливое обстоятельство дает редкую в истории возможность связать общинный строй с социализмом.
    Выступая за свободное развитие общинного землевладения, Н.П. Огарев, соратник и единомышленник А.И. Герцена, был глубоко уверен, что благодаря этому перед Россией открывается органический путь к будущему, который может оказаться намного более продуктивным, а главное, более человечным, чем тот, которым пошла западная цивилизация. В самом существе общины, подчеркивал он, заложены две системы: «система сосредоточенной собственности, потому что община есть большой землевладетель, и система дробной собственности, потому что каждый крестьянин есть дробный собственник (заметьте — не наемщик), и обе системы сливаются в одну свободную общину». Преимуществом общинного строя является сочетание в нем разных форм собственности: у общины есть то, чем обладают экономические структуры Европы (частная, индивидуальная собственность), но у последних отсутствуют формы собственности, которые имеет русская община. «Если мы видим в Европе, что земледелие в более цветущем состоянии, чем у нас, а низшие классы бедствуют вследствие распределения землевладения, то мы не должны забывать, что земледелие существует для человека, а не человек для земледелия и что нам нечего прибегать к формам землевладения, истощившим Европу, чтоб улучшить наше земледелие»8 . Повышение продуктивности сельского хозяйства — важная цель, но она не требует жертвы в виде уничтожения общины, в которой выражено прежде всего человеческое начало. Вопрос, полагал Н.П. Огарев, надо ставить так: каким образом при общинном строе улучшить земледелие? «С этим вопросом мы действительно пойдем по пути развития нашей цивилизации». Не отвлекаясь от экономических соображений, не принижая их значения, русские социалисты проблему общинного строя ставили шире, рассматривали ее, как сейчас говорят, в плоскости гуманитарной, цивилизационной. Такой подход к экономическим явлениям был передовым не только для того времени, но и примером для некоторых идеологических движений начала ХХI века.
    Хотя община, безусловно, экономическая структура, ее трудно понять в терминах экономической науки, раскрыть методами экономического мышления. В сельской общине А.И. Герцен видел «нравственную личность», и как выдающийся экономист своего времени он раньше других открыл великую истину, согласно которой любая, даже очень эффективная экономика ничтожна и антигуманна, если в ней нет нравственного начала. На Западе лишь в ХХ веке умеренные либералы заговорили об «экономике добра и зла» (К. Болдуин), об экономической справедливости, но А.И. Герцен давно и очень глубоко определил общинную экономику как «экономику справедливости, солидарности и взаимопомощи», воплощение «нравственной экономики» или «экономической нравственности». Община, подчеркивал он, предоставляет каждому без исключения место за своим столом. Не экономическая производительность общины, (она была везде разной — и высокой, и низкой), а нравственная спаянность, солидарная ответственность русского крестьянства помогли ему пережить, по словам А.И. Герцена, «иго монгольских орд и немецкую бюрократию», устоять перед «восточным кнутом татарина и западной розгой капрала», наконец, вынести на своих плечах тяжесть крепостничества, сохранив при этом «открытое и красивое лицо, и живой ум»9. Видел А.И. Герцен и слабые стороны общины (она не спасла крестьянина от закрепощения, слишком медленно развивалась и т.п.), однако он сделал, по крайней мере, два основополагающих вывода, заложенных в его теорию «русского крестьянского социализма». Первый состоял в том, что само существование общины делало невозможным появление «сельского пролетариата» в России. К этому выводу присоединились многие исследователи пореформенной крестьянской действительности. «Община, свободная в своем развитии от непродуманных законов, не стесняемая малоземельем и высокими податями, сильно сдерживает развитие пролетариата; таким образом, ее сохранение является национальной задачей и никакое местное большинство не имеет права уничтожить ее», — писал А.А. Карелин10. Многие русские мыслители считали, что сохранившаяся в России община, великолепно приспособленная для проведения начал социального равенства, преодоления тенденций обезземеливания, обнищания, пауперизации крестьянского населения, дает шанс стране, минуя капитализм, буржуазную, мещанскую стадию развития, перейти к будущему справедливому общественному строю, который неминуемо должен стать социалистическим. Отсюда второй вывод А.И. Герцена: поскольку община есть, она существует и для ее установления не требуется никаких революционных переворотов, постольку переход крестьянской России к социализму будет эволюционным и ненасильственным. Движущей силой социалистического движения выступит крестьянство; по выражению А.И. Герцена, «человек будущего в России — мужик, точно так же как во Франции работник»11. С точки зрения русских социалистов того времени, мужик, прошедший через общину и круговую поруку, более подготовлен к социализму, чем рабочий класс, которого в России тогда не было, а на Западе только зарождался. Социализм представлялся им как «стремление всю землю всего государства превратить в одну великую общину, на которой и осуществить начала общинного права на условиях наиболее пригодных для развития производительных сил, стремление снять землю с рынка и передать ее в прямое пользование только тех, которые ее обрабатывают»12. Однако теория общинного социализма с крестьянским лицом натолкнулась на сопротивление нескольких влиятельных идеологических течений западного происхождения. Во всяком случае, ни русские либералы, ни русские марксисты не приняли идею общинного социализма.
    Крупным идеологом общины был Н.Г. Чернышевский, который не считал ее специфически русским явлением; через подобные формы организации аграрных отношений прошли и проходят многие общества, но России, считал он, выпал жребий сохранить общину в развитом виде и в широких масштабах, которые позволяют сделать ее основой будущего социального переустройства. Он существенно расходился с А.И. Герценом по вопросу об отношении общины к индивидуальности, то есть к интересам общинника как отдельной личности. А.И. Герцен испытывал мучительные затруднения в связи с тем, что превозносимая им община все же не могла, как он считал, стать средством освобождения личности, этой истинной цели прогресса в его западноевропейском понимании. К теневым сторонам общинного строя он причислял, прежде всего, то, что личность поглощается миром, индивидуальная самобытность крестьян подавляется, ограничивается их самодеятельность. Исправить это, по убеждению А.И. Герцена, можно было только в результате переосмысления общинных порядков в свете принципов западного социализма. Проблему эту Н.Г. Чернышевский решал иначе: он уповал на способность общины органически соединять общественные и частные, коллективные и индивидуальные начала. «При общинном владении устройство самой важной части экономического быта каждого частного лица прямым образом связано с его участием в делах общества; решения общества зависят от его участия, он может иметь все то влияние на них, которое доступно его способностям и силе характера; не участвовать в общественных делах со всей возможной для его личности энергией нельзя ему, потому что с ним связан очень важный личный интерес»13. Подчеркивая личный интерес как главный двигатель производства, Н.Г. Чернышевский находит, что община эмпирически выработала формы организации, при которых личный интерес крестьянина укрупняется и поддерживается коллективными началами, охраняется от перерождения и извращений, подстерегающих честного производителя в «свободном» рыночном мире. Согласно его представлениям, цель аграрных преобразований состоит в том, чтобы сделать работающего на земле человека хозяином земли; та форма поземельной собственности есть наилучшая для успехов сельского хозяйства, которая соединяет собственника, хозяина и работника в одном лице, государственная собственность с общинным владением наиболее подходит к этому идеалу14. Позиция Н.Г. Чернышевского носила четкий антилиберальный характер, хотя он, как и либералы, признавал значение индивидуально-личностного подхода в экономике. Либеральное утверждение о том, что община — враг индивидуального хозяйствования в деревне, он решительно отвергал, показывая, что развитие общины как нельзя лучше отвечало не только коллективным, но и индивидуальным запросам крестьян. Развенчивая либеральные «символы веры», он подчеркивал, что «личная поземельная собственность вовсе не служит ручательством за высокое развитие земледелия»15. Высказываясь за социалистическую перспективу для России, Н.Г. Чернышевский полагал для нее возможным миновать капиталистическую стадию развития. Общинный путь к социализму может быть проделан без особых социальных потрясений, довольно будет и законодательных мер. Н.Г. Чернышевский ставил вопрос о правительственной поддержке общинного землевладения, потому что «без законодательного охранения оно не может удержаться против частных интересов». Ведь община полезна для всего общества, писал он, но отдельные его члены в погоне за временной выгодой могут потребовать «превращения своего пользования частью общинной земли в полную собственность на нее»16. «Да не дерзнем мы посягнуть на общинное пользование землей!» — восклицал Н.Г. Чернышевский.
    Русская социал-демократия, всей душой усвоившая марксизм, также как и российские либералы, смотрела на Запад как на единственную в мире культуру, способную пролагать новые пути человечества, и именно от нее стремилась получить позитивные социальные идеалы для России. Русская интеллигенция, исповедовавшая эволюционную теорию развития человечества, была абсолютно убеждена, что Европа, как признанный мировой лидер, ушла далеко вперед, достигла вершин прогресса, тогда как периферийные общества, в числе которых мыслилась и Россия, принуждены идти той же дорогой, только с большим опозданием и под культурной опекой передовой части человечества. Нельзя отрицать того, что у либералов и социал-демократов было много общих мировоззренческих установок, идущих от эпохи Просвещения, они проповедовали экономический рационализм, во всем видели строгие исторические закономерности, старались прилежно переносить западный опыт на российскую почву. Они понимали, что Европа, пройдя через буржуазные революции, принеся соответствующие жертвы, вступила в стадию индустриального развития, в период дальнейшего обострения социальных антагонизмов. Крестьянство на Западе, в значительной степени деклассированное после буржуазных революций, отступило на второй план, а на исторической авансцене появились две противоборствующие классовые силы — буржуазия и рабочий класс (пролетариат). Конфликт между ними, достигший теперь статуса основного социального противоречия, получил теоретическое обоснование и идеологическое оформление в «Манифесте Коммунистической партии» (1848), переведен в плоскость политической практики и политических движений. В Европе вновь запахло революцией, на этот раз социалистической. Марксисты европейских стран старались по мере сил приблизить пролетарскую революцию, в то время как либеральные партии, движения, напротив, стремились замедлить и предотвратить эту тенденцию, что по-настоящему удалось сделать только к середине ХХ века (кейнсианский неолиберализм, «новый курс», «государство всеобщего благоденствия» и т.п.). В российской действительности второй половины ХIX века западная ситуация преломлялась своеобразным образом. В социальной структуре России, не прошедшей к тому времени через буржуазные революции, настоящей буржуазии, как и настоящего пролетариата, не было; следовательно, не могло быть и классовой борьбы между ними. Основной социальный конфликт русского общества между помещиками и крестьянами всегда выступал как вялотекущий процесс, а после крестьянской и других реформ времен Александра II и Александра III мог надолго приобрести застойный вид. Русским интеллигентам либерального и социалистического толка такое положение дел казалось малоперспективным, инерционным, лишенным той политической остроты и динамики, которыми отличалась общественная жизнь на Западе.
    Желая ускорить ход истории, направить его в русло запрограммированных событий, русская либеральная интеллигенция всячески содействовала развитию капитализма в России, выступала в интересах будущей русской буржуазии, частного земельного собственника, а социал-демократы мечтали о грядущем социализме, защищали интересы будущего русского пролетариата. Те и другие, однако, прошли мимо действительно существующей тогда реальной социальной силы — крестьянства, объединенного в общины. Может быть, не заметили, не оценили? Это было невозможно. В 1897 году удельный вес городского населения страны, в состав которого входили буржуазия, рабочий класс, мещане и другие социальные меньшинства, составлял 13,4%, а к 1914 году достиг всего лишь 17,9%; Россия, как видим, была и вплоть до Октябрьской революции оставалась крестьянской страной по преимуществу. Дело все в том, что русские интеллигенты за небольшими исключениями отличались упорным неверием в крестьянство как силу, способную к самостоятельному общественному развитию. Между интеллигенцией и крестьянством, из которого состоял русский народ, пролегала полоса социального и духовного отчуждения, они жили как будто бы в разных мирах и в разное время.
    Революционная часть русской интеллигенции, даже та, которая воспринимала общину положительно, так и не смогла выработать строго теоретическую линию отношения к ней. Лучшие умы, соблазненные западными идеями прогрессизма, уходили либо в либерализм, либо в марксизм. Примером может послужить крутой зигзаг в идейной судьбе Г.В. Плеханова. В молодые годы он был истовым народником, членом таких революционных организаций как «Земля и воля», «Черный передел», борцом за свободное общинное самоустройство и самоуправление. Только в формах русской народной жизни, считал тогда Г.В. Плеханов, находятся задатки для полного коллективизма в отношениях производителей к орудиям труда, только отстаивая эти формы можно найти незыблемую опору в крестьянских массах. Но эти многообещающие поиски задатков и опор оказались ненужными с переходом Г.В. Плеханова на марксистские позиции; он превратился в непримиримого противника крестьянской общины по тем основаниям, что она мешала капитализации России, без чего, как он полагал, не могло наступить социалистическое будущее. Страна должна пройти школу капитализма: «Товарное производство развивается лишь в том обществе, где средства, а следовательно, и продукты производства составляют частную собственность производителя... Деньги, собственно вырастающие из обмена товаров, так же точно предполагают частного собственника»17. Крестьянская община, утверждал он, есть анахронизм, является основным элементом варварского общества, представляет собой одну из ступеней разложения «первобытного коммунизма»18. Не удовлетворившись архаизацией общины, он признавал ее не способной к саморазвитию в условиях, принципиально отличающихся от натурального сельского хозяйства, заявлял, например, что община не сумела, «да и не могла», приспособиться к условиям реформы 19 февраля 1861 года19. Но это была очевидная неправда. В то время, когда Г.В. Плеханов выдвигал свои обвинения (вторая половина 80-х годов ХIX века), прошло относительно немного времени с момента объявления реформы, но и тогда было ясно, что каждый правительственный шаг по пути переустройства деревни приводил лишь к трансформации, а не ослаблению общины. Дальнейший ход событий показал, насколько крепким орешком оказалась община для российских реформаторов, особенно тех, которые пытались свести с ней счеты. Такая демонстрация повышенной сопротивляемости могла бы послужить поводом для серьезного анализа и пересмотра отношения к общине со стороны правительства, политических движений и интеллигенции, но они этого не сделали.
    Почему русские либералы воевали против крестьянской общины — более или менее понятно: никакой другой перспективы, кроме капиталистической, для России они не желали. Но социал-демократы и марксисты, имея социалистическую программу, должны были выбрать самый оптимальный путь к своей цели — либо через капитализм, либо в обход его с использованием потенциала общинной организации. Последний вариант, за которым стояли народники и эсеры, значительной поддержки не получил, отчасти потому, что сами эти политические группировки, пытаясь всколыхнуть и привести в движение разнородную крестьянскую массу, прибегали к революционному террору, сектантским формам политической борьбы, чем оттолкнули от себя, от своих идей многие слои российской общественности. К тому же политические программы народников и эсеров не отличались последовательностью и четкостью в отработке деталей. Будущее России выступало в самых общих чертах. Смущали явная односторонность подобных проектов, предполагавших увековечить аграрный тип русского общества, безразличие к индустриальному аспекту социального прогресса, проблемам городского населения, урбанизма и техницизма. В программах социалистов-революционеров (эсеров) набрасывались, можно сказать, эскизы и контуры будущих российский порядков: все государство представлялось как громадная «мирская», »земская» организация, федерация автономных самоуправляющихся земель, «большая община». Верховным собственником земли выступал народ в лице государства, которое наделяет землей общины, а они, в свою очередь, предоставляют наделы своим членам; управление страной строится сверху донизу на общинных началах — сходы, выборы, уполномоченные, доверенные20. Для ХХ века, каким мы его теперь знаем, для научно-технического прогресса, главного достижения нашего времени, эти проекты, пожалуй, слишком простоваты и, в общем, утопичны, они были не доработаны, не продуманы с учетом всех возможных факторов общественного развития. Конечно, община заслуживала более серьезного отношения со стороны ее почитателей, от которых можно было ожидать больше трезвого и делового подхода к устройству будущей России вместо слепой веры в то, что община как-нибудь решит собственные проблемы. Что бы там ни говорили, но Россия действительно имела уникальную возможность с помощью общины в соединении с другими благоприятными факторами (интеллектуальные и природные ресурсы, развитие науки и техники, самобытная культура и т.д.) уйти от «прелестей» дикого капитализма и создать уникальную общественную систему с широкими возможностями развития коллективов и личностей. Всем существом своим община противилась обуржуазиванию и пролетаризации русской деревни (а чем тогда была Россия, как не громадной деревней?), обещала стать благодатным материалом для строительства социалистического общества, которое в этом случае сильно отличалось бы от известного нам «реального социализма». Не случайно К. Маркс, ознакомившись с материалами о русской общине, писал своим русским корреспондентам о том, что он вполне допускает возможность использования общины на пути России к социализму. За небольшим исключением русские марксисты то ли не прислушались, то ли не поняли этой мысли основоположника коммунистического учения, отказались вносить применительно к России какие-либо коррективы в политические схемы, выработанные западным социалистическим движением. Российский капитализм был еще в колыбели, а социал-демократы уже готовили для него «могильщика» — пролетариат, который надо было тоже создать и воспитать. Когда-то реалистически оценивая социалистические перспективы на Западе и в России, А.И. Герцен заметил: «Человек будущего в России — мужик, точно также как во Франции работник»21. Социал-демократия твердо держалась другого мнения; в России, как и на Западе, есть только одна движущая революционная сила, от которой зависит будущее, — это работник, рабочий класс. В известной своей работе «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?» (1894) молодой В.И. Ленин четко формулирует основополагающее убеждение марксистов, согласно которому русский рабочий есть единственный и естественный представитель всего трудящегося и эксплуатируемого населения в России. Мужик, считали социал-демократы, всего лишь материал, из которого надо сделать сознательного пролетария, для чего требуется оторвать его от общины, заставить трудиться по найму, испытать все горечи подневольного труда на капиталистическом предприятии или помещичьем поле. Только таким путем мужик превратится в убежденного борца за социализм. К чему это привело, хорошо известно.
    В современном мире, где еще живут и находятся в хорошей форме социальные системы, основанные на общинных отношениях (огромные регионы Азии, Африки, Латинской Америки), крайне важно выработать четкие ответы на вопросы, насколько вообще совместимы государство и община как формы социальной организации, на каких условиях они могут сосуществовать и сотрудничать, в какой мере можно использовать общину в целях модернизации общества. В странах Европы и отчасти в России община оказалась разрушенной в период консолидации национальных государств и формирования буржуазного образа жизни, под влиянием ложного прогрессизма и бюрократической рационализации, изначально направленной, как отмечал М. Вебер, против всякого традиционализма. Последний становится жертвой реформистских опытов либеральной бюрократии, представители которой почему-то полагают, что государству лучше иметь дело не с организованной общиной как крупным землепользователем, а с множеством индивидуальных либо ассоциированных частных земельных собственников, в идеале не требующих никакой помощи со стороны, но исправно поддерживающих государство всякими платежами и податями. Либеральные иллюзии правящих сил, пытающихся любыми способами переложить на гражданское общество экономические функции государства, как правило, дорого обходятся обществу. Либерально-бюрократические реформы всегда деструктивны, в лучшем случае они неудачны, в худшем — разрушительны.

       1 Формы землевладения у русского народа в зависимости от природы, климата и этнографических особенностей. (Из журнала «Труды» Императорского Вольного Экономического Общества). СПб., 1877. С. 83.
       2 См.: Якушкин Е.И. Обычное право. Материалы для библиографии обычного права. Вып. 3. М., 1908. С. 95.
       3 Формы землевладения у русского народа. С. 8.
       4 Исаев А. Артели в России. Ярославль, 1881. С. 335.
       5 Там же. С. 335–336.
       6 Аксаков К.С. Краткий исторический очерк земских соборов // Полн. собр. соч. Т. I. М., 1861. С. 291.
       7 Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 7. М., 1956. С. 323.
       8 Огарев Н.П. Русские вопросы // Избранные произведения. Т. 1. М., 1956. С. 167–169.
       9 Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 6. С. 190–205.
       10 Карелин А.А. Общинное владение в России. СПб., 1893. С. 126.
       11 Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 7. С. 326.
       12 Изгоев А.С. Общинное право (Опыт социально-юридического анализа общинного землевладения как института гражданского права). М., 1906. С. 5.
       13 Чернышевский Н.Г. Соч.: В 2 т. Т. I. М., 1986. С. 724.
       14 Там же. С. 23.
       15 Чернышевский Н.Г. Соч.: В 2 т. Т. II. М.,1987. С. 249.
       16 Чернышевский Н.Г. Соч.: В 2 т. Т. I. С. 125–126.
       17 Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. Т. I. М., 1956. С. 282.
       18 Там же. С. 256, 270.
       19 Там же. С. 259.
       20 См.: Авелеани С. Земский вопрос в программе социалистов-революционеров. Пг., 1917. С. 20; Кабанов Н. Областное самоуправление. Киев, 1917. С. 8; Спиридович А.И. Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. Пг., 1918. С. 36–38.
       21 Герцен А.И. Собр. соч. В 30 т. Т. 7. М.,1956. С. 326.