БУЛАТЕЦКИЙ Олег Юрьевич
к.ю.н., доц. кафедры  истории права  и государства Российской академии правосудия
   
Развитие государственно-конфессиональных отношений России и Киевской православной митрополии (1626–1631)
   
    После заключения в ноябре 1625 г. Куруковского соглашения, в условиях продолжавшейся политики репрессий и преследований, в православном обществе Речи Посполитой сложилась крайне запутанная, противоречивая, сложная ситуация. Хотя война между польско-литовской армией и казацким войском продолжалась всего несколько недель1, она была кульминационным пунктом развернувшегося в первой половине 20-х годов противостояния между правительственными силами и православной оппозицией. Война показала неоднородность социально-классовых интересов православной общественности. Если в 1620–1621 годах участие в восстановлении православной иерархии приняли практически все слои православного общества, то к концу 1625 года в нем усилилось социальное размежевание. Уже к началу польско-казацкой войны верхушка православной шляхты оказалась в польском военном лагере. Среди ее представителей следует назвать князей А.Киселя, С.Четвертинского, Я.Вишневецкого и других.
    Их позицию можно проиллюстрировать характеристикой, которую дал польский магнат Ю.Збаражский князю С.Четвертинскому, представителю магнатской семьи, особо известной своим покровительством Православию: «Хотя он греческой религии, но не казацкой доблести и не казацкого происхождения, и я знаю, что он рад бы увидеть казаков утопленными в одной ложке»2.
    Безусловно, процесс размежевания коснулся и самого казачества, одна часть которого — наиболее зажиточная, степенная — входила в реестровое войско, состоявшее на службе у короля вместе с православной шляхтой; другая состояла из «неписьменных» казаков, «гультяев» — бывших крепостных крестьян и мещан, собиравшихся на Запорогах. Этот фактор вызвал соответствующие колебания в рядах казачьей верхушки, что оказало влияние на плачевный исход войны для православных, прежде всего — для простых казаков.
    В своих отношениях с казачеством как польский король, так и русский царь руководствовались государственными и сословными интересами, не вступали в близкие сношения с «неписьменными» казаками, собиравшимися на Запорожье, вели переговоры и «заигрывали» только с «лучшими». Это, видимо, неблагоприятно сказалось на развитии русско-украинских политических связей накануне Смоленской войны. Так, главный русский лазутчик на Украине Григорий Гладкой самокритично признавал в августе 1631 г., что «он, Гриша, там не бывал в Запорогах»3.
    Таким образом, в конце 1625 — начале 1626 года размежевание по социально-классовому положению и политической ориентации среди казачества приобрело четко выраженный характер. Казачество разделилось на реестровую часть и простых казаков; на тех, кто был согласен служить католику — польскому королю, и тех, кто был готов идти под государеву руку православного царя.
    К этому времени обозначилось напряжение и среди православного духовенства. Оно нашло свое отражение и в письмах И.Борецкого, пересланных с русским лазутчиком Г.Гладким на имя царя. И.Борецкий жаловался на клеветников и заверял Михаила Федоровича в своей верности Православию, следовательно, царю и патриарху. Так, в письме от 1 марта 1627 г. И.Борецкий вновь заявляет о своем желании «вашим державным царским повиноватися скифетром», а не «иноверным работати нам властем попущением господним». И продолжает: «да воспомнится отечество вашего Российского селения и нас, худых и нищетных тех насельник»4. И.Борецкий боялся подозрений Москвы в том, что он может в чем-то отступить от православных догм.
    В январе 1628 г. Киевский митрополит И.Борецкий, ходатайствуя перед российским царем о милостыне для Киево-Печерского монастыря, следующим образом описывал свое морально-психологическое состояние и материальное положение: «Что прочее мне, нищему и недостойному, от всех ныне озлобленному и отвне и внутрь от лжебратии оклеветуемому, ни ежедневныя пищи вдоволь к потребе имети могущему... и к вашему благочестивому царскому нищелюбию со умилением прибегнути, и руки помощи, по вашему православному и прещедрому христолюбию, испросити. Подадите нищему богомольцу своему от крупиц, падающих от трапезы св. православия вашего. Ибо воистину, аще не бы величество ваше укрепляло мою беду, и нужду, и вседневную потребу, по нужде бяше бы, оставльшу вся и благочестивых остатки, бежати в дальню страну, где без вести. Но ваша святая милостыня... зело укрепи мя»5.
    В это время круг контактов российского правительства и патриархата с православными Речи Посполитой продолжал расширяться. Он вышел за пределы Левобережной Украины и Киева и включил в свою орбиту западные монастыри.
    Из приходно-расходной книги Путивльской воеводской избы за 1627–1628 годы видно, насколько интенсивно действовали и какую большую роль сыграли русские агенты в укреплении контактов между православными Украины и российским правительством.
    Сообщения агентов о Речи Посполитой позволяли российскому правительству разрабатывать соответствующие дипломатические шаги, а также проводить эффективную агитационную работу среди православного населения Украины. Как известно, делом жизни патриарха Филарета и царя Михаила стала подготовка войны с Речью Посполитой, направленной на возвращение территорий, потерянных Россией в годы Смутного времени. В конце 20-х — начале 30-х гг. XVII в. обостряются русско-польские отношения. Россия при посредничестве Константинопольского патриарха Кирилла Лукариса укрепляет связи с некоторыми странами антигабсбургской коалиции, в частности с королем Швеции Густавом Адольфом. В этот же период разрабатывается проект коалиции с участием Швеции, Трансильвании, Османской империи и России против Речи Посполитой. Московский патриарх Филарет в переговорах с послами этих стран обсуждал вопрос о воссоединении Украины и России6.
    Безусловно, Россия в предстоящей войне с Речью Посполитой рассчитывала на помощь единоверных украинцев и белорусов. Для получения такой помощи было необходимо проводить интенсивную работу с православным населением. Воеводы пограничных городов получали из Москвы специальные инструкции. В них содержались указания вести тайную агитацию среди населения Черниговщины и Новгород-Северщины, поощряя его на борьбу против правительства Речи Посполитой. В одной инструкции писалось: «...и, ссылаясь в те городы с русскими и с городскими, и с уездными людьми, а посылати в городы и в уезды к русским людям и приказывати к ним от себя и писати тайно, чтоб они, помня бога и православную крестьянскую веру, от литовских людей и от их мысли отстали, и государю добили челом, и крест целовали, и были в православной крестьянской вере под государевою высокою рукою по-прежнему»7.
    Первыми распространителями и пропагандистами этих слухов, мыслей и идеи воссоединения были православные священники и члены братств. Это нашло отражение в письмах и устных высказываниях многочисленных посольств и посланников, которые приходили в Москву от различных православных монастырей. В большинстве посланий этого периода, поступивших из православных центров Речи Посполитой в Москву, красной нитью проходит следующая мысль: находясь под духовным и материальным гнетом иноземной, иноверной власти, они обращаются с просьбой о помощи не к чужим, а к «своим». Речь идет прежде всего о помощи обитателям храмов, основанных «прародителями великих и пресветлых князей и царей московских»8.
    Недовольство королевской властью все сильнее проявлялось и среди верхов Запорожского войска. Так, уже весной 1627 г. гетман Михаил Дорошенко в ответ на требование Сигизмунда III выступить в Прибалтику на войну против шведов, обосновал свой отказ следующим образом: «они (казаки. — О.Б.) против швед не идут потому, что без них с их жен и детей поборы емлют, а им, де, заслуженных грошей и сукон не дают, и ляхов на них насылают, и веру их нарушают, и они впредь служить ему не хотят»9. Летом того же года путивльские воеводы сообщали в Москву, что реестровое казачество не желает больше нести службу польскому правительству, «а как де их не мера будет, и они де пойдут служить государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу»10.
    Запорожье снова стало очагом борьбы с королевской властью. Как сообщалось в Москву, казаки «королевсково повеления ни в чем не слушают»11.
    В марте 1630 г. в Путивль приехало посольство от Киевского митрополита, в состав которого входил его брат Андрей Борецкий, с прошением о присылке к нему из Путивля в Киев лекаря («Гаврик ведом зело недуга моего») и о царской милостыне монастырям: Михайловскому, Печерскому и Межигорскому. Послы дополнительно сообщили о сборе запорожских казаков у Переяславля для похода против польских войск, расположенных на Украине. Они рассказали путивльским воеводам, что лишь в районе Киева насчитывалось 8 тысяч жолнеров12. Впервые правящие круги Польши решились занять войсками большую территорию, населенную преимущественно казаками и показаченными крестьянами.
    Выступления казачьих масс проходили под лозунгами борьбы «за веру», против притеснения православных, а также за казацкие права и вольности. В лозунг «борьбы за веру» вкладывалось соответствующее содержание: освобождение края от польско-шляхетского господства, уничтожение католицизма и униатства. Руководители восстания обещали казацкие права и вольности всем, кто вступит в состав казацкого войска. Бедные крестьяне и мещане громили шляхетские имения. Это вело к обострению противоречий между отдельными социальными группами украинского православного общества. Если рядовые горожане поддерживали восставших казаков, то богатая верхушка киевского мещанства помогала жолнерам «кварцяной» армии перейти Днепр13, а киевские купцы возили продовольствие в польский лагерь, за что двадцать из них были убиты казаками14.
    Бои под Переяславом, продолжавшиеся в течение трех недель в мае 1630 г., были неудачными для польского войска, но казаки не смогли нанести ему полного поражения. Помощи от Российского государства не поступило. Заключенный в конце мая договор вносил в условия Куруковского соглашения ряд изменений, благоприятных для казачества, в частности, об увеличении реестра на 2 тысячи и об отказе польского правительства от вмешательства в выборы гетмана. Во время переговоров с польскими комиссарами казаки не прятали наличия в восстании религиозного фактора. Даже в тексте Переяславского договора (1630 г.) содержатся обвинения запорожцев, которые привлекли под свои знамена много «простых людей», ссылаясь на угрозу Православия15.
    Исход восстания в немалой мере повлиял на принятие российским правительством решения возобновить борьбу с Речью Посполитой, что было связано прежде всего с успешными переговорами о союзе с Турцией. Но царь Михаил Федорович решил также обратиться и к запорожскому казачеству с предложением о совместном выступлении против польско-литовских войск. Уже осенью 1630 г. И.Борецкому для передачи «запорожским черкасам» были посланы царские грамоты, а с ними грамоты восточных патриархов.
    Вопросы взаимоотношений восточных патриархов с запорожскими казаками и Москвой исследовал Б.Н. Флоря, который показал, что в начале мая 1630 г., в то самое время, когда на Украине разразилось восстание, в Путивль прибыл Андрей, «служебник» известного и почитаемого среди православных иерусалимского патриарха Феофана III. Андрей сообщил воеводам, что из Киева, а точнее, из резиденции Киевского митрополита И.Борецкого, он ездил к гетману и «ко всему войску Запорожскому» с сообщением, что патриарх казаков «благословил стоять за веру христианскую и быть под вашею государевою державою». «Патриархов лист» такого содержания посланец отдал гетману16. Можно согласиться с указанным исследованием в том, что есть основания говорить о причастности к этой акции Лукариса, так как другое, аналогичное обращение примерно в то же время было направлено казакам по инициативе «восточных патриархов» Феофана III и Кирилла Лукариса17.
    Что касается содержания послания восточных патриархов, то оно нам известно благодаря свидетельству А.Мужиловского, одного из близких к митрополиту И.Борецкому людей. В письме к Московскому патриарху Филарету он утверждал, что, по его мнению, Запорожское войско не будет поддерживать в предстоящей войне Речь Посполитую. Он обосновывал этот вывод так: казакам святейшие патриархи Константинопольский и Иерусалимский листы свои писали, «чтоб монарху московскому поклонилися, а войны под клятвою заказуючи»18.
    Тесные контакты Киевского митрополита И.Борецкого с Российским царем и Московским патриархом сохранялись вплоть до самой его смерти. Царь и патриарх проявляли большое внимание к нуждам Киевской митрополии и лично И.Борецкого. Зная о его тяжелой болезни, московский патриарх Филарет в грамоте от 25 апреля 1630 г. сообщал И.Борецкому об отправке к нему из Путивля лекаря Гаврила, а также о посылке жалованья на церковные строения19.
    В отписке путивльских воевод А.Ф. Литвинова-Мосальского и И.А. Уварова уже 18 октября 1630 г. сообщается царю, что «государевы жалованье и грамоты посланы в Киев к митрополиту к Иеву Борецкому и к печерскому архимандриту к Петру Могиле», несмотря на то, что «про моровое поветрея вести не поминовалис»20.
    Это свидетельствует о том, что контакты между Киевской митрополией и российским правительством в конце 1630 г. и в начале 1631 г. значительно активизировались. По нашему мнению, этому способствовали два обстоятельства. Во-первых, стремление Москвы повлиять на позицию запорожских казаков в предстоящей войне России с Речью Посполитой. Обращает на себя внимание тот факт, что Гладкому надо было передать митрополиту, «которым черкасам велено… отдать» эту грамоту, для чего Г.Гладкому «о том дана наказная память»21. Это может свидетельствовать о том, что у царя и патриарха в руководстве Запорожского войска был конкретный адресат, для которого предназначалась эта грамота. К сожалению, до сих пор не обнаружены черновики данной грамоты и «памяти» Г.Гладкому, поэтому неизвестно, каким именно «запорожским черкасам» митрополит должен был передать ее подлинник22.
    Во-вторых, сведения, которые царь и патриарх с нетерпением ждали от Киевского митрополита, по всей видимости, касались не только военно-политических вопросов, но также здоровья Сигизмунда III и вопроса о том, кто будет его престолонаследником.
    Царь и патриарх были огорчены смертью Борецкого. Они послали «на погребенье киевскому митрополиту Иеву Борецкому денег восемьдесят рублей», о чем стало известно из грамоты к царю и патриарху «киевского Михайловского монастыря игумена Парфенья Борецкого да брата ево Ондрея Борецкого»23 с благодарностью за помощь и сочувствие.
    Таким образом, изучение событий указанного периода позволяет утверждать: И.Борецкий не только внес значительный вклад в дело самоопределения своего народа, сохранения его национальной самобытности, духовных прародительских ценностей, но и заложил политико-правовой и идеологический фундамент тесных связей между Киевской митрополией, выразительницей надежд и чаяний православного населения Украины и Белоруссии, и русским правительством. Безусловно, эти отношения зиждились на своеобразной основе: с одной стороны, светское и религиозное руководство могущественного Российского государства, с другой — официально не признанное духовное предводительство православного населения, гонимого и преследуемого в рамках католической Речи Посполитой.
    Конечно же, И.Борецкому приходилось под влиянием обстоятельств и своего окружения пытаться идти на компромиссы с руководством униатской церкви, заботясь о единстве, целостности украинского народа, искать поддержки у влиятельных государственных деятелей Речи Посполитой, принадлежащих к другой конфессии, добиваясь легализации деятельности православной Киевской митрополии. Благодаря своему уму, знаниям, мужеству и практической мудрости И.Борецкий сумел «уберечь от расхищения свою духовную паству», и направить ее помыслы и практические действия на воссоединение с единоверным Российским государством.

    
       1 Подробно о ходе польско-казацкой войны 1625 г. см.: Голобуцький В.А. Запорозьке козацтво. К., 1994. С. 197–201.
       2 Цит. по: Жукович П.Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией. Вып. 5 (1625–1629). СПб., 1910. С. 36.
       3 РГАДА. Ф. 96 (Сношения России с Швецией). 1631 г. Д. 9, л. 46.
       4 РГАДА. Ф. 124 (Малороссийские дела). 1627 г. Д. 1, л. 15–16.
       5 РГАДА. Ф.124. 1628 г. Д.1, л. 6, 7.
       6 См.: Флоря Б.Н. К истории установления политических связей между русским правительством и высшим греческим духовенством (на примере Константинопольской патриархии) // Связи России с народами Балканского полуострова. Первая половина XVII в. М., 1990. С. 20.
       7 Книги разрядные. СПб., 1855. Т. 2. С. 429.
       8 РГАДА. Ф. 124. 1627 г. Д. 2, л. 6, 9.
       9 Акты Московского государства. СПб., 1890. T. I. С. 215.
       10 Там же.
       11 РГАДА. Ф. 96. 1631 г. Д. 9, л. 45.
       12 Воссоединение Украины с Россией: Документы и материалы: В 3 т. М., 1953. T. I. С. 82.
       13 Жукович П.Н. Религиозный элемент в казацком восстании 1630 года под предводительством Тараса //Христианское чтение. М.,1912. С. 799.
       14 Бевзо 0.А. Львiвський лiтопис i Острозький лiтописець. Киiв, 1971. С. 108.
       15 См.: Кулиш П.А. Материалы для истории воссоединения Руси. Т. 1. С. 308–309.
       16 Флоря Б.Н. К истории установления политических связей между русским правительством и высшим греческим духовенством (на примере Константинопольской патриархии) // Связи России с народами Балканского полуострова. Первая половина XVII века. М., 1990. С. 23.
       17 Там же.
       18 РГАДА. Ф. 96. 1631 г. Д. 9, л. 81.
       19 Воссоединение Украины с Россией... T. I. С. 81.
       20 РГАДА. Ф. 124. 1630 г. Д. 6, л. 8, 9, 11,12.
       21 Там же. Л. 17.
       22 См.: Заборовский Л.В., Захарьина Н.С. Из документов по истории русско-украинских взаимоотношений начала 30-х годов XVII века // Славяне и их соседи. Вып. 7. С. 154.
       23 РГАДА. Ф. 138 (Дела о Посольском приказе). Опись 3. Кн. 3. Л. 168–169.

Сокращенный вариант. 
Полный текст — на нашем сайте www.ni-journal.ru