ЗАХАРОВ Владимир Александрович
к.и.н., в.н.с. Центра кавказских исследований МГИМО МИД РФ
АРЕШЕВ Андрей Григорьевич
эксперт российской неправительственной организации «Фонд стратегической культуры»
   
Правовые аспекты конфликтов на Кавказе
   
    С момента возникновения грузино-абхазского и грузино-осетинского конфликтов вовлеченные в них стороны активно использовали правовые аргументы для подтверждения своей правоты. Характер конфликтов, в которых огромное значение имели вопросы правового статуса той или иной территории, народа или административно-территориальной единицы, обусловил подчеркнутое внимание сторон к правовой проблематике. В то же время низкий уровень правосознания, характерный для советской политической элиты, распространенность разнообразных этнократических мифов в грузинской, абхазской и осетинской среде, злоупотребление юридическими инструментами для обоснования своей точки зрения на ранних стадиях конфликтов (т.н. «война законов») привели к «размыванию» той правовой базы, на которой можно было достичь урегулирования конфликтов. Кроме того, логику шагов, предпринимаемых той или иной стороной в правовом поле, нельзя не рассматривать в контексте бурных политических событий рубежа 1980–1990-х годов, которыми сопровождался распад единого государства — Российской империи в начале XX века и Советского Союза в конце XX века.
    В целом с правовой точки зрения можно выделить три этапа в развитии конфликтов. На первом стороны состязались на советском правовом поле. На втором использовались аргументы, почерпнутые из исторического наследия самостоятельного существования Грузии в 1918–1921 гг. На третьем определяющую роль стали играть международно-правовые документы, выработанные в ходе попыток урегулирования конфликтов. К настоящему моменту в системах аргументов вовлеченных в конфликты сторон переплетаются доводы, использовавшиеся на всех трех этапах. Аргументация оказывается «многослойной». При этом она традиционно усложнялась внеправовыми содержаниями и представлениями — вроде подспудно присутствующего в логике всех сторон концепта «этнической собственности на землю». Абхазская и югоосетинская стороны также нередко апеллируют к законодательному наследию Российской империи. В то же время имеется ряд спорных и крайне запутанных вопросов, связанных с юридическим правопреемством. Так, в ряде работ можно заметить тенденцию рассмотрения современной Грузии, Грузинской ССР, Абхазской АССР, Юго-Осетинской АО, Республик Абхазия и Южная Осетия в качестве прямых юридических правопреемников по отношению к царствам Картли и Кахетии, абхазскому княжеству, осетинским сельским обществам, существовавшим на южных склонах Главного Кавказского хребта в XIX веке. На это можно заметить, что юридическую правопреемственность вряд ли целесообразно смешивать с научными или идеологическими концепциями преемственности исторической.
    Обратим внимание на то, что уже с июня 1990 года Грузия не считала себя связанной советским законодательством. Признание незаконными всех законодательных актов, принятых после февраля 1921 года, в глазах грузинского руководства вернуло ситуацию к периоду существования Демократической республики Грузия (ДРГ). Отстаивая весьма спорный тезис о пребывании Абхазии и Южной Осетии в составе грузинской меньшевистской республики, в Тбилиси ориентировались на договор ДРГ с РСФСР от 7 мая 1920 г., а также на некоторые документы ДРГ, связанные с вопросом о статусе Абхазии. Однако следует сказать, что на протяжении почти трехлетнего периода независимого существования ДРГ ее взаимоотношения с Абхазией так и не получили юридического оформления, которое не оставляло бы сомнений относительно принадлежности этой территории Грузии. С учетом этого ссылки руководства современной Грузии на наследие 1918–1921 гг. для аргументации тезиса о принадлежности грузинскому государству территории Абхазии нельзя признать в достаточной мере убедительными. Что же касается Южной Осетии, то после провозглашения независимости Грузии в 1918 году она оказалась в положении еще более опасном, чем Абхазия. В 1920 году грузинское меньшевистское правительство направило против осетин всю свою регулярную армию. Десятки тысяч людей были изгнаны из своих домов, села превращены в пепел, тысячи мирных людей были убиты, более пяти тысяч осетин погибли во время бегства от карателей при переходе через перевалы в Северную Осетию от холода, голода, тифа и туберкулеза. Более трех тысяч крестьянских хозяйств было сожжено. После установления советской власти в Грузии специально образованная комиссия на правительственном уровне определила общий материальный ущерб, нанесенный Южной Осетии грузинской карательной экспедицией; в денежном выражении он составлял 3 317 516 рублей золотом. Тысячи изгнанных осели в Северной Осетии.
    В советский период союзный Центр делегировал народам лимитированное количество прав исходя не только из их численности, но и из некоторых специфических особенностей формального и неформального статуса в «единой семье братских советских народов». Это обрекало малые народы на постоянную роль младших братьев, что непосредственно отражалось на их уровне жизни — экономической и культурной. Неудивительно, что по мере ослабления центральной власти в Москве и синхронного роста националистических настроений в Грузии «абхазский» и «осетинский» вопросы вновь встали на повестку дня. Обращение абхазской общественности к союзным властям 18 марта 1989 г. с просьбой повысить статус республики не содержало в себе ничего противозаконного. В то же время юридической силы оно не имело, поскольку на этот счет не было подкреплено соответствующим решением государственных органов республики.
    Однако преимущество абхазской стороны заключалось в том, что своих целей она добивалась, придерживаясь правовых рамок, обозначенных советским законодательством. Бойкот республикой референдума о независимости Грузии 31 марта 1991 года и ее участие в референдуме о сохранении Советского Союза отвечали требованиям закона СССР «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР» от 3 апреля 1990 г.
    10 ноября 1989 г. XII чрезвычайная сессия Совета народных депутатов Юго-Осетинской АО приняла решение о преобразовании области в автономную республику в составе Грузинской ССР. Одновременно Сессия обратилась в Верховный Совет СССР с просьбой рассмотреть вопрос в соответствии с Конституцией СССР.
    Таким образом, Южная Осетия в одностороннем порядке повышала свой статус. Оценивая это решение, необходимо учитывать бурные политические события в Грузинской ССР, сопровождавшиеся значительным ростом национализма и усилением влияния экстремистских группировок, а также правовой незащищенностью югоосетинской автономии в случае выхода Грузии из состава СССР. Вероятность развития событий именно по такому сценарию была достаточно очевидна уже в то время.
    Однако 26 февраля 1991 г. парламентом Грузии было принято решение о бойкоте референдума о сохранении СССР 17 марта 1991 г. Однако у грузинской стороны не было правовых оснований игнорировать действующее союзное законодательство.
    Грузия, нарушив Закон от 3 апреля 1990 г. и приняв одностороннее решение, в том числе и за входящие в ее состав автономные образования, вышла из состава Союза. До распада СССР, как известно, Абхазия ставила вопрос о восстановлении утраченного ею по воле Сталина статуса союзной республики и не только не собиралась отделяться, но проголосовала за сохранение Союза1.
    Таким образом, можно констатировать, что связи Советской Грузии и Советской Абхазии возникли в определенной исторической ситуации, и они естественным образом потеряли свою силу вместе с исчезновением с исторической арены Советского государства.
    Абхазия вошла в состав Грузии только в советский период, и, признавая все акты советского периода нелегитимными и, следовательно, ничтожными (то есть не действующими с момента принятия), Грузия сама прекратила все государственно-правовые отношения с Абхазией.
    Анализ правовых аспектов грузино-абхазского и грузино-осетинского конфликтов позволяет сделать вывод о том, что требования грузинской стороны о безоговорочном возвращении под ее юрисдикцию Абхазии и Южной Осетии изначально не были подкреплены достаточной правовой базой.
    Согласно статье 2 (4) Устава ООН, «все Члены Организации Объединенных Наций воздерживаются в их международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с Целями Объединенных Наций»2 (выделено нами. — Авт.). Этот пункт был грубо нарушен грузинскими властями, вынудив Российскую Федерацию применить предусмотренное статьей 51 Устава ООН право на самооборону.
    Действия Тбилиси в ночь на 8 августа могут квалифицироваться в качестве агрессии против России, в частности, на основании пункта (d) статьи 3 Резолюции, согласно которому агрессией является «нападение вооруженными силами государства на сухопутные, морские или воздушные силы или морские и воздушные флоты другого государства». Резолюция ООН не оговаривает, где именно должно быть совершено нападение на вооруженные силы другого государства для признания нападения на них актом агрессии. Российские миротворцы выполняют на территории Южной Осетии и Абхазии свои функции в соответствии с международным мандатом. В соответствии с частью 5 статьи 3 «Положения об основных принципах деятельности воинских контингентов и групп наблюдателей, предназначенных для нормализации ситуации в зоне грузино-осетинского конфликта», они «пресекают проникновение в зону конфликта вооруженных групп, иных неподконтрольных формирований, способных своими действиями дестабилизировать обстановку»3. Таким образом, нанесение ущерба военной инфраструктуре агрессора осуществлялось в полном соответствии с нормами международного права.
    Декларация о принципах международного права (24 октября 1970 года) гласит: «В силу принципа равноправия и самоопределения народов, закрепленного в Уставе ООН, все народы имеют право свободно определять без вмешательства извне свой политический статус и осуществлять свое экономическое, социальное и культурное развитие, и каждое государство обязано уважать это право в соответствии с положениями Устава». В этой же Декларации говорится о том, что способами осуществления права на самоопределение могут быть «создание суверенного и независимого государства, свободное присоединение к независимому государству или объединение с ним, или установление любого другого политического статуса»4.
    Согласно Декларации, в действиях государств «ничто не должно истолковываться как санкционирующее или поощряющее любые действия, которые вели бы к расчленению или к частичному или полному нарушению территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, соблюдающих в своих действиях принцип равноправия и самоопределения народов» (выделено нами. — Авт.). Иначе говоря, можно сделать вывод, что принцип территориальной целостности вряд ли можно применить по отношению к государствам, которые в своей политике не обеспечивают равноправия проживающих в нем народов и не допускают свободное самоопределение таких народов.
    В Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах и Международном пакте о гражданских и политических правах от 19 декабря 1966 (статья 1) сказано: «Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого права они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие... Все участвующие в настоящем Пакте государства... должны в соответствии с положениями Устава ООН поощрять осуществление права на самоопределение и уважать это право»5.
    В Хельсинкском заключительном Акте по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 года6  говорится о том, что все представленные в нем принципы «имеют первостепенную важность». В документе перечисляется десять принципов, в числе которых — неприменение силы или угрозы силой и мирное урегулирование споров. То есть именно те принципы, которые были грубо нарушены грузинской стороной.
    Таким образом, решение Президента Российской Федерации о проведении операции по принуждению Грузии к миру имеет под собой четкую международно-правовую основу. То же самое относится и к решению от 26 августа о признании независимости Южной Осетии и Абхазии. Все возражения на этот счет, предъявляемые Москве западным сообществом, имеют не международно-правовой, а исключительно политический характер. Несостоятельность аргументации США и Евросоюза наглядно демонстрируется их же собственными действиями, связанными, в частности, с односторонним признанием независимости Косова в феврале 2008 года.
    Длительный период непризнания Москвой де-факто властей Сухума и Цхинвала был обусловлен стремлением найти общую формулу компромисса, который устроил бы как официальный Тбилиси, так и его бывшие автономии. Однако начиная с 2003 года («революция роз» в Грузии и начало формированной милитаризации этой страны) перспективы такого компромисса выглядели все более призрачными, а нападение на Цхинвал в ночь с 7 на 8 августа привело к необратимым изменениям.
    В международно-правовой доктрине существуют две теории признания: конститутивная и декларативная. Согласно первой, широко распространенной до Второй мировой войны, признание нового государства обладало правообразующим значением: оно (и только оно) конституирует (создает) новые субъекты международного права. Без признания со стороны группы ведущих государств новое государство не может считаться субъектом международного права7.
    Однако при таком подходе, во-первых, не вполне ясно, какое именно количество признаний необходимо для придания соответствующему субъекту статуса международно признанного. Например, Тайвань, несмотря на отсутствие места в ООН, признан примерно тридцатью государствами и получает военную помощь США, а также политическую поддержку. Во-вторых, как показывает практика, государства могут существовать и вступать в те или иные контакты с другими государствами, а правительства, пришедшие к власти неконституционным путем, могут вполне комфортно себя чувствовать и без официального признания. Таким образом, при конститутивном подходе к проблеме признания мы неизбежно имеем дело с двойными стандартами, обусловленными всякого рода политическими пристрастиями. Возможно, именно поэтому большинство специалистов по международному праву утверждают, что признание имеет не конститутивный, а лишь декларативный характер. Декларативный подход к признанию подразумевает, что образование может быть признано только тогда, когда оно уже представляет собой государство, по прошествии определенного периода времени и на основе соответствия определенным критериям государственности8. 
    Какие же это могут быть критерии? Согласно теории трех элементов Георга Еллинека, государственность должна соответствовать следующим критериям: существование территории, имеющей определенные границы; постоянного и определенного населения (народа); суверенной власти. Германский правовед писал: «Чтобы избегнуть юридических фикций и признать предшествующее всякой юриспруденции естественное бытие государства, представляется естественным искать объективное существо государства в одном из его составных, по-видимому реально существующих элементов. Эти элементы суть — территория, народ, властитель»9.
    Это означает, во-первых, что власть осуществляется над собственной территорией и народом. Во-вторых, понятно, что в своих международных отношениях эта власть полностью независима от третьих стран10.  Соответствующие критерии представлены и в ряде международных документов. Например, в Конвенции Монтевидео 1933 года закреплены следующие четыре признака государства: постоянное население; определенная территория; собственное правительство; способность к вступлению в отношения с другими государствами11.  Ранее мы уже упоминали о трактовке термина «государство» в Резолюции «Определение агрессии», который отнюдь не «привязан» к факту членства того или иного международно-правового субъекта в ООН. Однако даже без этого уточнения очевидна абсурдность постановки вопроса, при которой государство становится таковым лишь после занятия соответствующего кресла в ООН или после признания кем-то извне.
    Таким образом, можно констатировать: сразу же после признания хотя бы одной страной государство приобретает статус официально признанного. После указов Президента России от 26 августа Южная Осетия и Абхазия — де-юре признанные независимые государства. А все политико-правовые перипетии в отношениях этих государств с Грузией на протяжении XX и начала XXI века однозначно свидетельствуют: их независимость основывается не на голом политическом произволе, как в случае с Косово, а имеет под собой четкую юридическую легитимацию.

       1 См.: Шамба Т.М., Непрошин А.Ю. Независимая Абхазия: проблемы и решения. М., 2007.
        2  Статья 2 (4) Устава ООН.
        3 См.: Конфликты в Южной Осетии и Абхазии. Документы 1989–2006 гг. С. 287.
        4 Декларация о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций (принята 24.10.1970 Резолюцией 2625 (XXV) на 1883-м пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН) // Действующее международное право. М.: Московский независимый институт международного права, 1996. Т. 1. С. 65–73.
        5 Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах // Ведомости ВС СССР. 28 апреля 1976 г. № 17. Ст. 291.
        6 Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных СССР с иностранными государствами. Вып. XXXI. М., 1977. С. 544–589.
        7 Шлянцев Д.А. Международное право. Курс лекций. М.: Юстицинформ, 2006.
        8 Knut Ipsen. Volkerrecht. 5. Auflage. Munchen: Verlag C.H. Beck, 2004. §5 n. 23–35.
        9 Еллинек Г. Общее учение о государстве. СПб., 1908. С. 103.
        10 Knut Ipsen. Volkerrecht. §5 n. 4–6.
        11 Rights and Duties of States-Convention Signed at Montevideo, December 26, 1933 // http://www.mtholyoke.edu/acad/intrel/interwar/rights.htm (Конвенция Монтевидео по правам и обязанностям государств, 49 Стат. 3097; Серия договоров 881; 165 Серия договоров ООН 19, декабрь 26, 1933).