ПЕЛИПЕНКО Андрей Анатольевич
д. филос. н., ведущий научный сотрудник Российского института культурологии
   
В защиту смертной казни
   
    Тема смертной казни, без сомнения, продолжает быть актуальной. Даже после победы ее противников, добившихся ее фактической отмены, вопрос явно остается открытым и постоянно всплывает в общественном сознании. Наблюдая за «победителями», за их настроениями и интонациями, трудно отделаться от ощущения, что они сами не очень верят в серьезность своей победы. Силы самоубеждения явно не хватает, чтобы отделаться от ощущения эфемерности, суррогатности, а главное — некоей трудно формулируемой зыбкой противоестественности навязанного обществу порядка, который словно тонкая пленка наложился на некий первичный, «неправильный» и ненавистный, но естественный и непоколебимый в своей естественности порядок. Сладость победы не может не омрачиться еще и тем обстоятельством, что общественная дискуссия проходила, мягко говоря, в не совсем равных условиях. Настоящего спора, собственно говоря, не было. Был, по сути, монолог одной стороны. Сторонникам смертной казни либо вовсе не давали возможность высказать свои взгляды, либо чуть ли не буквально затыкали рот, либо специально подбирали оппонентов из числа наиболее одиозных, косноязычных и недалеких личностей, чтобы витийства речистых гуманистов на их фоне выглядели убедительнее. Отчасти цель была достигнута. Выступать за смертную казнь стало считаться неприличным и недостойным «интеллигентного» человека. И все же есть в этом торжестве доморощенных гуманистов нечто от конфеты, съеденной под одеялом. Дело, однако, не в психологизме.
    В моей статье я хочу последовательно и, насколько это возможно, кратко опровергнуть основные аргументы «победителей» и показать, что отмена смертной казни в современной России — не только глупость, но и преступление.
    Первый и самый популярный аргумент — судебная ошибка. Подробно напоминать, о чем идет речь, нет нужды. Этот аргумент всем известен. Нельзя казнить невинных. Согласен, нельзя. (Мало ли в мире делается того, чего нельзя.) Однако, господа, где, в какой стране, в каком веке вы встречали зафиксированные законом нормы судебных наказаний, заранее ориентированные на неправильность их применения? Это же абсурд! Если имеет место осуждение невинного, то это проблемы следственной и судебной системы, но никак не самой нормы закона! Представьте, куда можно дойти, если рассуждать таким образом: суд у нас неправый, следствие черт знает какое, поэтому давайте на всякий случай смягчим наказания, чтобы хоть как-то подогнать и компенсировать. Не идиотизм ли? И само собой, что при этом идиотизме суд будет становиться все более неправым, а следствие еще более диким. По этой логике следовало бы отменить, к примеру, самолеты и автомобили, поскольку пилоты и водители тоже иногда совершают трагические ошибки. Если ошибается судья, то и виноват судья, а не закон. И спрашивать надо именно с судьи. Ибо не уровень моральных и профессиональных качеств представителей исполнительной системы должен отражать закон, а состояние морально-правовых отношений в обществе. И в этом качестве закон должен быть неким твердым берегом, устойчивым полюсом ответственности для всех, и в том числе для его служителей.
    Кстати, об «ошибочках». Система у нас такая, что убийцы и другие опаснейшие для общества преступники вместо того, чтобы сидеть, как положено по приговору суда, по десять–пятнадцать лет, почему-то через год–два, а то и раньше оказываются на свободе. И, разумеется, совершают новые преступления. В случае применения сметной казни вопрос был бы закрыт раз и навсегда. Так на чьей совести такого рода «ошибочки»? К тому же об ошибках можно говорить в спорных случаях. А как быть с бесспорными? Со стопроцентно бесспорными? Такой поворот темы гуманистам не нравится, и они переходят к другим аргументам, среди которых один из излюбленных — псевдобогословский. Дескать, жизнь дается человеку Богом, и общество не вправе ее отнимать. Трогательный аргумент в обществе, состоящем из стихийных язычников и религиозных конформистов. Если такая формулировка вызывает праведный гнев истинных христиан, то попрошу их согласиться хотя бы с таким очевидным фактом, что христианство есть всего лишь одна вера, а не вера всей страны, не говоря уже о всем человечестве. Впрочем, главное даже не это. Главное, что даже если бы Божьи заповеди носили столь же непреложный, как в Средневековье, характер, то и тогда они не могли бы быть прямым руководством к действию в светском государстве. Такого не было нигде и никогда. В средневековых обществах, где к Священному Писанию относились не в пример серьезнее, чем в современной России, никому и в голову не приходило ограничивать практику лишения людей жизни нормами абсолютной религиозной нравственности.
    Чувствуя шаткость кухонно-богословской почвы, гуманисты проделывают следующий трюк: на место Бога ставят государство. В таком подправленном виде их аргументация выглядит следующим образом: государство возникает из общественного договора, не предполагающего между гражданином и государством такого типа отношений, при которых государство вправе отнимать у гражданина жизнь, которую оно ему не давало. Железная логика!  Здесь по крайней мере не нужно выворачиваться и объяснять, кто и зачем дал жизнь коровам и курам, которых мы едим, а также вирусу бубонной чумы, с которым мы все (и в том числе вегетарианцы) не очень хорошо уживаемся. Значит, государство — это продукт общественного договора? Эх, господа, вашими бы устами… Не будем углубляться в дебри истории и прослеживать генезис и типологию государства. Даже ликбезовских знаний на эту тему достаточно, чтобы увидеть, что не все так просто и однозначно, и легкомысленная экстраполяция современного состояния в прошлое чревато попаданием впросак. Во всяком случае, в России, где государство и общество веками находятся в состоянии раскола и ползучей войны, ни о каком общественном договоре говорить не приходится.
    «Ага! — торжествуют гуманисты. — Так разве можно такому дикому, варварскому государству давать возможность осуществлять смертную казнь?» К сожалению, и можно, и нужно. Ибо у нас нет не только другого государства, но и другого народа. Здесь важны два обстоятельства. Первое связано с тем, что над государством (каким угодно ублюдочным) нет никакой вышестоящей социальной инстанции. Так уж устроено человеческое общество. Никто не может извне государства устанавливать для него правила и границы и решать, что ему можно, а что нельзя. И когда возмущенный интеллигент говорит мне, что человек имеет право убивать другого, а государство права убивать не имеет, я спрашиваю: откуда вы это взяли? В каких скрижалях это написано? Исторический опыт свидетельствует как раз об обратном. Именно государство присваивало себе право на применение социального насилия и лишение человека жизни. Покажите мне эту социальную инстанцию, чьи нормативные общественные регулятивы стоят над государством.
    Второе обстоятельство вообще относится к числу, так сказать, полутабуированных. Все знают и понимают, что поскольку всякий народ достоин своих правителей, то и уровень дикости и варваризма государства напрямую отражает уровень дикости и варварства всего общества и, в широком смысле, народа. Вижу, как сжимаются зубы и кулаки интеллигентов-народопоклонников. Ничего, господа, потерпите! Да, закон, устанавливаемый государством, может и должен быть несколько гуманнее стихийно доминирующих в обществе отношений. Но насколько гуманнее? Если дистанция превышает критическую, то происходит разрыв. Закон, оказываясь неадекватным, просто перестает действовать. Его просто не воспринимают всерьез. Ведь норма закона — это тоже язык культуры. И он может быть понятен или непонятен. Язык правовых норм зрелого либерализма современному российскому обществу, где цена человеческой жизни приближается к цене патрона, непонятен. (Почему — отдельная тема.) Поэтому либеральные нормы на уровне повседневной социальной практики устойчиво отторгаются. Чтобы решить свои проблемы, люди идут куда угодно, к бандитам, ибо в этом случае диалог между конфликтующими сторонами гарантированно будет проводиться на общепонятном языке и решение будет радикальным. И это вполне нормально — для постсредневекового общества, живущего не по законам, а по договоренностям — понятиям. В этом контексте навязывание обществу глубоко чуждых ему неолиберальных правовых установок выглядит печальным фарсом.
    «Но ведь надо же когда-то начинать!» — кричат оптимисты от неолиберализма. Да, надо, но не с этого. Сначала надо, говоря кондовым языком советского учебника, как минимум, решить задачи буржуазно-демократической революции, а не камуфлировать средневековое бухарское правосудие институтом присяжных заседателей и с гордым видом строить из себя европейцев. Нельзя уподобляться герою китайской притчи, который от нетерпения тянул свои посевы вверх, чтобы они быстрее росли, и в итоге остался без урожая. Не тяните за уши незрелые варварские души к светлым вершинам неолиберальной морали! Урожая не будет! Имитативные формы демократии со временем переходят в действительные, но далеко не всегда и не везде. А вот эффект навязанного развития везде и всегда приносит лишь печальные плоды. Вспомним, как в довоенном Афганистане, да и в советской Средней Азии насильно насаждались европейские порядки при полном отсутствии соответствующего культурно-цивилизационного фундамента. И что там теперь? Однако не будем отклоняться от темы.
    Есть одна удивительная особенность у отечественных интеллигентов (не путать с интеллектуалами), которые главным образом и состоят в рядах доморощенных гуманистов. Им наплевать на то, что государство как ненасытный молох пожирает и перемалывает сотни, тысячи, десятки тысяч жизней своих подданных, делая это тысяча и одним способом. Для них главное, чтобы данное государством обязательство официально не убивать было непременно записано на бумаге! Еще академик Павлов заметил, что русский реагирует не на реальность, а на слово. Дом будет гореть, но пока кто-нибудь не крикнет «пожар», а еще лучше — напишет это слово на бумажке, русский не пошевелится. Эх, господа гуманисты! Вы бы так протестовали против изуверских условий в тюрьмах, где люди умирают в неисчислимых количествах! Известна ли вам настоящая статистика? Вы бы так протестовали против садистской солдатчины и армейского беспредела. Кто ежедневно и ежечасно убивает ни в чем не повинных парней? Не то ли самое государство, которое «гуманно» взяло на себя обязательство не расстреливать убийц? (О Чечне вспоминать не буду.) Вот бы где приложить весь ваш благородный пафос и всю вашу изощренную демагогию и настырность. Но нет. На все это вы реагируете довольно вяло, и в суждениях ваших больше унылого фатализма, чем желания бороться со злом и произволом.
    Когда главные аргументы исчерпываются, интеллигент-гуманист пытается неловко нанести удар ниже пояса, прибегая к пошлой достоевщине: «А ты (вы) мог бы сам, своей рукой, казнить человека?» Предполагается, что в ответ я должен мяться, краснеть, бледнеть, прятать глаза и что-то стыдливо лепетать, увиливая от ответа. Отвечая на этот вопрос, я прежде всего возвращаю направленный ниже пояса кулак противника в допустимое направление, отмечая, что вообще-то темой обсуждения являются не мои личные моральные качества, а общественные проблемы, и не надо смешивать темы дискуссии. Но уж если дотошному оппоненту все же позарез надо узнать мою личную позицию, я говорю — да! Мог бы! К примеру, подонка, убивающего детей, чтобы вырезать и продать их органы, я бы расстрелял собственноручно. И не только. И нисколько муками совести не терзался бы. В ответ меня, как правило, с брезгливо-обиженным видом отлучают от когорты интеллигентов, к каковой, впрочем, я себя никогда и не причислял.
    А вообще — какая, собственно говоря, разница, мог бы или не мог бы. В обществе всегда есть люди, склонные к убийству. (Я, впрочем, к таковым не отношусь.) Пусть лучше эти люди реализуют свою не очень здоровую страсть на пользу обществу, официально казня преступников, чем сами совершают преступления.
    Мелкие аргументы, вообще, как правило, экзотичны и смехотворны. «Расстреливать слишком дорого! Не по карману “вышка” государству. Расстрел обходится дороже, чем содержание в тюрьме». Это смотря как содержать и как расстреливать. Если лицемерно-сопливые апелляции годами гонять по всем инстанциям, включая международные суды, комитеты и комиссии ООН, если заваливать ими столы президентов всех стран, не забыв Римского папу и Далай-ламу, если бесконечно тянуть и мурыжить, столь же бесконечно усложняя техническую и организационную сторону дела, если к тому же положить палачу зарплату президента, вертухаям — министров, а пули отливать из чистого золота с алмазной начинкой, то себестоимость расстрела, наверное, можно порядочно вздуть. Но дело в том, что можно всего этого не делать, и вопрос отпадет сам собой.
    В последнее время, видимо, под стихийным давлением общественных настроений, особую популярность среди противников смертной казни приобрел ранее не самый главный аргумент: необходимо сохранить членство в Евросоюзе. Ах, как хочется нашим интеллигентам быть (вернее, казаться) просвещенными европейцами. Никаких более серьезных резонов держаться за этот самый Евросоюз, как черт за грешную душу, по сути, нет. И ведь все понимают, что тут чисто политические игры — заведомый аванс.
    Кстати о ней — Европе. Наши противники смертной казни то и дело ссылаются на статистику: в Европе, мол, смертную казнь отменили, и преступность сократилась (или просто не увеличилась). Между прочим, саму эту статистику мне так никто и не показал. Но не в ней дело. Предположим, что все так и есть. Но рассуждения такого рода демонстрируют либо явное лукавство, либо любопытный образчик первобытно-мифологического мышления, с презумпцией причинно-следственной связи между последовательными во времени событиями. Проще говоря: «после» значит «потому что». А кто доказал, что отмена смертной казни и снижение уровня преступности вообще напрямую связаны причинно-следственной связью? Из чего это следует? Не логичнее ли предположить, что причиной снижения преступности выступает целый ряд социокультурных факторов: повышение уровня жизни, снижение социального антагонизма, стабильность социальных гарантий, наращивание приватной сферы, развитые и разнообразные формы снятия стрессов и разгрузки индивидуально-психической и социальной напряженности и т.д.? И не будем забывать, что период без смертной казни — ничтожно малый по историческим меркам отрезок времени. Он — почти ничто! Еще в начале — середине XIX века публичные казни были излюбленным развлечением «просвещенных» лондонцев. А вешали, между прочим, в Тайберне не только убийц и разбойников, но и детей за мелкие кражи. Еще шестьдесят лет назад фашистские виселицы с регулярным обновлением повешенных были почти что нормальной бытовой деталью городского пейзажа, а пятьдесят лет назад их появление (в сталинском дизайне) у кремлевской стены, возможно, тоже не вызвало бы шока. Но обывателю и по-обывательски мыслящему доморощенному неолибералу свойственно видеть и прошлое и будущее исключительно сквозь призму настоящего. Как истинные прогрессисты, они убеждены, что опыт прошлого не имеет самостоятельной ценности. Вся эта «дикость» лишь подготавливала сегодняшний триумф просвещенного гуманизма.
    В конце концов, если нам отбросить всю всякого рода демагогию и морализаторскую чушь, по сути, проблема упирается в соотношение двух факторов: цена человеческой жизни и цена социального порядка. Как только карательная система, подчиняясь тенденции «совершенствования морали», придет к полной импотенции и возникнет реальная угроза социальному порядку, то включится иммунная система общества, и смертная казнь будет как ни в чем не бывало восстановлена.
    Так что жизнь без смертной казни — это временная роскошь, которую может позволить себе только очень благополучное и очень стабильное общество с прочным социальным порядком и давними правовыми традициями. Эти традиции, в Европе беря начало еще с римского права, зрели и развивались на протяжении всего Средневековья и лишь в самые последние годы, соединяясь с широким рядом других социокультурных факторов, завершились отменой смертной казни. Какое все это имеет отношение к России? Цена человеческой жизни — это не метафизическая абстракция, не некий неразменный пятак, всегда равный самому себе и неизменная точка отсчета ценностных систем для всех времен и народов. Человеческая жизнь стоит столько, насколько ее ценят люди. Не больше и не меньше. Сколько стоит жизнь в современной России? А? Только честно! Нет, не хочется нашим либералам жертвовать торжественным посвящением в европейцы, пусть даже эта европейскость смотрится как маскарадный костюм, как аристократический фрак на медвежьей фельдфебельской фигуре. Но довольно об этом!
    Есть еще один лукавый прием у моих оппонентов — смешивание предметов и уровней обсуждения. Поясню. Часто, даже незаметно для себя, мои оппоненты как бы невзначай перескакивают с антропоцентрической на социоцентрическую позицию и наоборот. То говорят о ценности человеческой жизни, уникальности каждой личности и прочих культурно-антропологических реалиях, то вдруг тут же подвязывают сюда статистику преступности и судебных ошибок, интересы общества и прочие факторы макросоциального порядка. Извините, господа, давайте о чем-нибудь одном или, по крайней мере, по порядку! Или о духовном мире личности, или о статистике. Не может быть сразу двух ценностных центров. Нельзя одновременно рассуждать и с антропоцентрических, и с социоцентрических позиций. Или государство во имя социального порядка и своего самосохранения может лишать жизни определенных субъектов, игнорируя ценность их жизни и неповторимый потенциал их личности, или абстрактно понимаемая ценность человеческой жизни изначально выше любых социальных ценностей, и пусть общественный порядок в конце концов полетит ко всем чертям, лишь бы никого официально не лишали жизни. Вот так, господа! Или так, или этак! Третьего не дано! Пока еще не нашлось гиганта мысли, который подвел бы эти реалии под общий онтологический знаменатель. Я, признаться, сомневаюсь, что это вообще возможно. Но мои оппоненты, как правило, не упуская случая обвинить меня в казуистике и зауми, отмахиваются от этого противоречия или делают вид, что его не замечают. В некоторых случаях, впрочем, они действительно его не замечают. Но это их проблемы.
    Есть социальные законы столь древние и столь сильно укоренившиеся в человеческом подсознании, что действуют почти столь же непреложно, сколь законы природы. Один из них таков: у жертвы остается единственное право — быть отмщенной. И сколько бы вы ни вдалбливали в общественное сознание мысль, что месть — это дикое и низменное (собственно почему?) чувство, вам не отменить этот закон в общественном сознании. И ветхозаветный принцип «око за око», думаю, никогда не будет вытеснен христианской моралью, которая насильственно насаждается вот уже две тысячи лет. Убеждение, что, прощая зло, мы пресекаем цепь его распространения и лишаем его почвы в наше время — уже не просто средневековая наивность. Это преступная глупость. Месть мудра. В ней нет ничего от животного, как почему-то любят говорить гуманисты. Месть — это чисто человеческое, чисто культурное явление; в природе никто никому не мстит. Акт мести дает возможность (не более, но все-таки!) вектору социального насилия замкнуться на микроуровне и не растечься дальше по многочисленным и часто незаметным капиллярам социального организма, отравляя его изнутри. Неотомщенная жертва — это не просто саднящая боль родных и друзей — на них всем всегда наплевать; главное — не обидеть преступника! Неотомщенная жертва — вечно открытая возможность актуальной социальной агрессии, которая при первой же возможности реализуется в подходящей ситуации и проецируется, как правило, уже на совершенно посторонний объект. Если канал социальной агрессии будет закупорен и не найдет легитимного выхода, то ему ничего не останется, как искать нелегитимные каналы. И такие каналы, несомненно, будут найдены. Накопившийся пар социальной агрессии взорвет социум изнутри, и такие явления, как единичные расстрелы по приговору суда, покажутся детскими игрушками. Но наши либералы не желают мириться с естественным порядком вещей и с объективными законами социальной саморегуляции. Им непременно надо навязать социуму свои «правильные» и «гуманные» правила. Ох, доиграетесь, любители переделывать мир!
    Можно строить кислые мины по поводу дикости и дремучести народа, который надо просвещать и воспитывать. Да, у народа, мягко говоря, не все в порядке по части исторической памяти, логического анализа и понимания процессов. Но вот с интуицией у него все в порядке. Тут даже есть чему поучиться просвещенному интеллигенту. Народ чувствует всю фальшь и противоестественность навязанного ему «гуманизма» и подсознательно опасается критического разрыва нормы и практики. Эта пропасть увеличивается, и упрямое следование «святым принципам» может в обозримом будущем привести к серьезным социальным деструкциям и распаду правовой системы вообще. Народ это чувствует и стремится к приведению правовых норм и естественно складывающихся в обществе отношений хоть к какому-то соответствию. Именно поэтому, а не в силу своей тупой жестокости народ, несмотря на усиленное промывание мозгов, стоит за смертную казнь.
    Итак, смертную казнь необходимо восстанавливать, и восстанавливать срочно. Без оглядки на всякие Евросоюзы, в которых России пока все равно нечего делать. Усилив ответственность следователей и судей за ошибки, перед лицом суровой нормы закона, можно хотя бы начать придавать судебно-следственной системе если не человеческое, то хотя бы человекообразное лицо. Впрочем, практические вопросы в рамках этой темы весьма многочисленны и требуют отдельного разговора. А главный вопрос звучит так: что теперь важнее — жизнь отдельного человека или социальный порядок? Ответ на этот вопрос и есть ключ к проблеме введения или невведения смертной казни. Утверждение, что среднестатистический субъект российского общества достиг в своем развитии уровня личности развитого правового общества, а с социальным порядком в России все обстоит благополучно, определяет один тип ответа на этот вопрос. Утверждение же, что среднестатистический россиянин — это не-личность с постсредневековой ментальностью, а социальный порядок в России висит на волоске, соответственно, выявляет другой вариант ответа. Надо отвечать. Без морализаторства, резонерства и демагогии. Без самообмана и выдавания желаемого за действительное. Надо отвечать и принимать решение, пока его не приняла сама история.