АСТАФЬЕВ Петр Евгеньевич
русский философ (1846 – 1893)
   
Общественное благо в роли верховного начала нравственной жизни
   
    Как глубоко ни было бы духовное оскудение человека, его нравственное одичание, как ни был бы опустошен сомнением и отрицанием его умственный мир, никогда не умирает в нем до конца чисто человечная потребность каких-нибудь идеальных начал и целей жизни, какой-нибудь веры, надежды и любви вообще. Утратив прежние свои, глубокие и бывшие для целых тысячелетий животворными верования, надежды и стремления, властно направлявшие и поддерживавшие душевную жизнь ряда поколений, он не может остановиться на чистом безверии, равнодушии, безнадежности. Чем-нибудь жить духовно ему необходимо. И вот он неизбежно, всеми силами духа, стремится к отысканию каких-либо новых идеальных руководящих начал взамен старых, утраченных, по-видимому, бесповоротно. Он с неутомимым рвением и напряжением всех своих умственных сил ищет создать, придумать для себя новые верования, надежды и привязанности, на которых дух его мог бы хотя временно успокоиться, которые могли бы придать его жизни, хотя предположительно, какой-нибудь определенный смысл и направление.
    Человечество нашего века более, чем когда-либо, отличается критикой и беспощадным отрицанием всех идеальных начал и целей жизни, которыми жило человечество прежнее, — и религиозных, и нравственных, и метафизических, и эстетических. Никогда еще не тратило человечество столько страстной энергии мысли, столько пытливости, умственного труда, знания и остроумия на выработку новых рациональных идеальных целей и начал жизни взамен отринутых традиционных, как в наш век. Ломка всех исторических идеалов человечества и попытки построения новых, чисто рациональных, «научно»-доказательных, которыми будто бы будет жить духовно грядущее счастливое человечество, ничего, никакой области не оставили нетронутыми в нашей умственной жизни — и в науке, и в религии, и в нравственности, и в искусстве. Традиционные естественные начала их повсюду заменяются рациональными, искусственными; ничего безотчетно и мощно властвовавшего над душами прежних людей не должно оставаться, и отныне власть над душой должна быть передана всецело, исключительно точному, целесообразно рассчитывающему рассудку. На место прежних идеальных начал религии, нравственности, искусства и науки выдвигается новое идеальное же, но уже рассудочное, не безусловное начало жизни.
    Это новое начало, долженствующее, по мысли громадного большинства «современных» людей, заменить все прежние безусловные идеалы, подчинить себе все задачи духовной жизни и дать ей внутренний смысл и направление, с замечательным единодушием предлагается в наши дни человечеству с самых различных точек зрения, в самых различных областях приложения. «Общественное благо», служение ему всей нашей духовной жизнью и всеми ее силами — вот это новое начало, выдвигаемое представителями мысли нашего века на место всех прежних идеальных начал. Служение «общественному благу» — вот что должно, по их учению, давать смысл, оправдание и направление и нашей науке, и нравственности, и искусству, и религии, и всей нашей жизни. В самоотверженном, «альтруистическом» служении «общественному благу» для них критерий нравственной ценности и людей, и поступков, их осуждение или оправдание.
    Эта идея «общественного блага» как высшего критерия жизни, определяющего задачу и направление и науки, и религии, и нравственности, была уже раз господствующей идеей в истории. Так было в человечестве классического, языческого мира. «Внутренний человек» с его глубочайшими духовными потребностями и безусловными задачами в ту эпоху еще не пробудился и не определился, живя жизнью общей, слитной с окружающей его природой и интересами общества. Но в наше время эта же идея предлагается как высшая, руководящая, человечеству, уже прожившему почти две тысячи лет после духовного возрождения его христианством, после пробуждения к самой страстной и глубокой жизни именно внутреннего человека и высочайшего развития безусловных идеальных задач его религии, нравственности, науки и т. д.1. Вследствие этого коренного различия в целом строе двух великих исторических эпох — классической и христианской — и самая идея служения общественному благу как высочайшему и всенаправляющему из идеальных требований духа является в той и другой далеко не одинаково законченной, свободной от самопротиворечий и обоснованной. Не противореча ни сама себе, ни целому духовному строю человека классического мира и его основным задачам, эта идея как верховная, всеподчиняющая, всей человеческой жизни придающая и смысл, и ценность, и достоинство, для мира нового, христианского, является и не вмещающей в себе всей полноты его жизни, и самопротиворечивой, и противоречащей задачам духовной деятельности нового человека, искажающей и суживающей эти задачи и в сфере религии, и в нравственности, и в науке его, и в искусстве.
   
    Идеализируя начало общественного блага и выставляя служение ему как ту высочайшую и всеопределяющую задачу, которая придает смысл и достоинство всем нашим духовным деятельностям — и научной, и нравственной, и религиозной, — слишком явно искажают совершенно точный и определенный смысл понятия общественного блага. Слишком решительно не хотят видеть, что содержание этого понятия менее всего идеально и пригодно служить началом жизни внутреннего человека, жизни духовной. Не хотят видеть, что те блага, из которых слагается целое «общественное благо», не имеют никакого прямого и непосредственного отношения к внутренней жизни духа, затрагивая область последней лишь косвенно и со стороны.
    Что такое всегда и везде разумелось под общественным благом? Благо общественного союза, внутренняя и внешняя крепость, прочность, мощь и процветание той внешней организации общей жизни граждан, которая создает общие безличные условия осуществления каждым из них стремлений и задач его собственной личной жизни, — условий более или менее благоприятных для тех или других из этих стремлений и задач, но не создающих последних и не осуществляющих их для каждого в отдельности. Внутренний мир самих членов общества, их личные настроения и стремления только отвне и формально затрагиваются этой совокупностью общих условий внешней деятельности, общей организации внешней жизни, благо которой и есть «общественное благо»; они не создаются ею. В том или другом строе общества гражданам может открываться большая или меньшая возможность служить интересам науки, искусства, промышленности, богатеть, искать счастья в семейной жизни и т.п. Но никакой строй жизни, никакая совокупность общих условий, политических, правовых и социальных, не создают сами по себе великих ученых и поэтов, не дают отдельным людям ни готового богатства, ни семейного счастья. Внутреннего настроения людей, их свободы и самодеятельности они не заменяют и не устраняют, вовсе и не вторгаясь в этот духовный мир жизни, но определяют только общие формы проявления последнего вовне, во внешней деятельности.
    И последняя важна с точки зрения общественного блага и ценится лишь как полезная или вредная для крепости и преуспеяния общественного целого — только утилитарно, независимо от оценки лежащих в основе этой деятельности внутренних побуждений, духовных настроений и т.п. Из всех настроений внутреннего человека само по себе ценно и важно только одно, с точки зрения общественного блага, ибо одно оно непосредственно обусловливает внутреннюю крепость общественного целого. Это любовь людей к этому целому, к своей родине, готовая на жертвы преданность ее интересам, патриотизм. Только это одно настроение внутреннего мира человека и ценно с утилитарной и безличной точки зрения общественного блага; к другим же внутренним настроениям она относится безразлично, не знает их и не должна знать, ибо имеет в виду не личную, внутреннюю жизнь, а лишь общие условия внешней жизни и деятельности. Самый возвышенный нравственный подвиг, самая безукоризненная святость и чистота помыслов, самое бескорыстное и беззаветное, полное самопожертвования преследование идеалов истины и красоты с точки зрения «общественного блага» как такового не существуют, не важны, доколе они своим проявлением в действии не приносят общественному целому заметной в общем, осязательной пользы или вреда, но остаются в ограниченной, незаметной сфере влияния. С этой точки зрения (совершенно последовательно и правильно) какой-нибудь ни во что серьезно не верящий, цинично продающий свое перо всякому, кто дороже даст, но читаемый в очень обширном круге публицист ценится гораздо более, чем скромный и серьезный, не всем по своей глубине и искренности доступный мыслитель; аферист, театральный антрепренер, совершенно равнодушный к интересам искусства, — более, чем вдохновенный, бескорыстный поэт-неудачник; крупный дисконтер или «мытарь», операции которого серьезно влияют на обширный торговый и денежный рынок, — более, чем исполненная самых бескорыстных и возвышенных стремлений, но не сильно влияющая на окружающее личность.
    Полная разнородность и несоизмеримость утилитарных требований «общественного блага» и идеальных задач нашего внутреннего духовного мира сказывается весьма прискорбными последствиями во всех областях духовной деятельности, которые более или менее подчиняются в наше время задаче служения общественному благу как верховной, руководящей. Ни одна из этих областей от такого подчинения не выиграла, и все они многого, самого ценного и важного в них, надолго лишились2. В науке подчинение ее задачи общему благу создало идеал науки ради практической пользы только, ради увеличения удобств и средств жизни, savoir pour prevoir u pouvoir (знать, чтобы предвидеть и открывать вновь). Для этой науки важно одно знание порядка, в каком неизменно чередуются явления, как средство целесообразно распоряжаться ими, но не нужно понимание их смысла и значения; вместе с этим и задачи понимания, и искание смысла в данном мире, и все жизненнейшие вопросы метафизики для мысли представляются уже праздными; наука мельчает и скудеет. В искусстве то же стремление служить общественному благу создало искусство тенденциозное, заменило искание красоты и внутренней правды художественного типичного образа «человеческими протоколами» и проповедью разных общих, отвлеченных социальных и политических программ. Красоты и поучающих своей правдой типов напрасно будем мы искать в новейшем искусстве; рабское и ничему не научающее копирование случайной, нетипичной действительности и отвлеченные рассуждения в легкой ненаучной форме — вот что преобладает в нем. В нравственности — сухой и бездушный утилитаризм, весь направленный вовне, в область внешних полезностей и форм, и мало заботящийся о самом источнике нравственной жизни, о внутреннем человеке, низводимом на степень простого орудия производства разных благ для себя и окружающих! Везде подчинение верховенству начала «общественного блага» шло параллельно с умалением значения и измельчанием внутреннего, духовного человека, его идеальных, безусловных начал и задач.
   
     Общественное благо может быть только целью, задачей, к осуществлению которой направляется человеческая деятельность и которая, смотря по целесообразности или нецелесообразности последней, может быть и осуществлена, и не осуществлена в отдельных случаях. Но никогда не может оно заменить определенного, только от себя зависящего и потому всегда осуществленного, когда он признан законом3, безусловного принципа деятельности. Эта цель человеческой деятельности, как бы ни была она возвышенна и прекрасна, в своем осуществлении зависит всецело от употребления более или менее целесообразных средств и от бесконечного множества чуждых ей, случайных внешних условий. Эта цель деятельности никогда не представляется и с вполне законченной и вполне несомненной, ничем случайным не изменяемой определенностью принципа. Наконец, эта цель деятельности, в каких бы определенных и живых образах ни рисовалась она моему умственному взору, отнюдь еще не дает мне сама по себе определенного руководства — как я должен поступать, действовать, стремясь к ее осуществлению.
    Самое ясное сознание цели общественного блага еще нисколько не даст мне знания о том, какими путями осуществить его в данных случайных условиях, — не так, как в принципах добра, истины и красоты, где сознанный принцип есть вместе и определенное руководство деятельности, и ее неизбежно, независимо от всякой внешней целесообразности осуществляющаяся самоцель. В области общественного блага решение вопроса о самой преследуемой цели отнюдь не есть уже вместе с тем и решение вопроса о целесообразнейших средствах ее осуществления; в области же принципов, в области науки, религии, нравственности, искусства с сознанием цели дано уже и сознание средств — целесообразность здесь не внешняя, не случайная, но внутренняя.
    Поэтому же здесь, в этой последней области, где руководящее начало деятельности, принцип, есть вместе и самоцель, невозможны какой-либо разлад и противоречие между целью и средствами. К истине не придет мысль посредством сознательных софизмов и лжи; с ненавистью в сердце не совершается подвиг любви; путем насилия и обмана не укрепится в жизни требование внутренней свободы, не утверждается и право внешней — в пределах, не вторгающихся в сферу чужой свободы. Здесь только истина рождает истину, любовь рождает любовь и правда — правду! Этого-то последнего, внутреннее необходимого соответствия цели средствам и не существует между той целью, которая преследуется людьми в форме общественного блага, и теми средствами, которыми эта цель в данных условиях осуществима и осуществляется. Целесообразность здесь и внешняя, и условная; самые же средства ценятся единственно лишь по своей целесообразности, успешности, но не по внутреннему своему достоинству. И не нужно быть большим знатоком истории и политики для того, чтобы убедиться во всех этих свойствах «общественного блага», лишающих понятие о нем решительно значения сколько-либо достаточного, а тем более «верховного», руководящего начала в жизни.
    И в теории, и в исторической действительности внутреннее достоинство тех средств, которые предполагаются ведущими или приводили действительно к «общественному благу» того или другого времени и народа, никогда не являлось решающим моментом в вопросе об общественном благе, но всегда оставалось безразличным, лишь бы эти средства обладали внешней целесообразностью, были успешны, хорошо рассчитаны. Никогда идеальные требования истины, добра и красоты не оправдывают обращения к средствам лжи, насилия, преступления, попрания справедливости, равнодушной жертвы личного права, убеждения и самой жизни целых масс людей! Но чего-чего, каких насилий, несправедливостей и преступлений не оправдывалось, раз они являлись необходимыми средствами для «общественного блага», признанного само по себе, независимо от требований нравственности и религии, за верховную, всеосвящающую и всеоправдывающую задачу человеческой жизни! Не проповедуется ли во имя «общественного блага» до сего времени ненаказуемость подлого политического убийства и правомерность взаимного обмана в международной жизни или отношениях между парламентскими партиями? Не во имя ли «общественного блага» проливались реки неповинной крови в дни террора «великой» революции и ныне действуют темные рыцари динамита и кинжала?
    Таких критериев в самом понятии или представлении общественного блага как такового не содержится. Само по себе общественное благо не знает и не признает никаких безусловных, безотносительных начал, ни при каких условиях ненарушимых и священных, — ни справедливости, ни любви, ни истины, ни добра. Единственный критерий людей, вещей и действий, признаваемый им в своей области, — критерий относительной целесообразности.
   
    Где же выход из этого хаоса? Какое же из бесчисленных разноречивых «общественных благ» есть действительно то общественное благо, которому человек должен сознательно посвятить все свои мысли, силы и стремления? Если выход из этого недоумения, выбор одного из представлений общественного блага как твердого жизненного идеала является только конечным выводом из целого мировоззрения, результатом специального философского исследования, целой сложной цепи доказательств, споров, искусственных умопостроений, — то такой вывод, очевидно, в принципе в руководящее начало жизни не годится, не самоочевиден и не всеобщ! Таким началом может быть только нечто бесспорное, самоочевидное, всем и каждому ясное и доступное, каковы требования правды, любви, справедливости, но не спорное, неполное и не вполне определенное теоретическое построение. И изо всех возможных представлений общественного блага наиболее способно действительно руководить душевной жизнью человека именно то, которое наименее искусственно и рационально, но полагает это благо в исторически данном и всесторонне (и бытом, и языком, и в чувстве, и в мысли) влияющем на эту жизнь, неизмышленном, положительном факте — в благе родины, отечества. Только одно это представление «общественного блага» вполне положительно, точно и ясно и для мысли и для чувства, бесспорно и независимо от произвола личного рассудка и похоти. И наоборот, чем представление «общественного блага» рассудочнее, искусственнее, космополитичнее, тем более относится оно в область спорных теорем и тем оно далее от прочных руководящих начал жизни.
   
Печатается с сокращениями по:
П.Е. Астафьев. Философия нации и единство мировоззрения. М.,  2000.

       1 См. по этому предмету мою брошюру «Из итогов века» (М., 1891).
       2 Об этом предмете мне уже много раз приходилось высказываться обстоятельнее, особенно в брошюрах «Смысл истории и идеалы прогресса» (М., 1886; изд. 2-е) и «Из итогов века» (М., 1891).
       3 Здесь требуется только сознание принципа как такового, как закона.