ШАХОВ Михаил Олегович 
д. филос. н., зам. зав. кафедрой РАГС при Президенте РФ, зам. гл. редактора журнала «Национальные интересы»
   
Существует ли религиозный экстремизм?
  
   Я с интересом выслушал выступление коллеги и во многом согласился и присоединился бы к тому, что было уже сказано. Но вот о чем хотелось еще здесь поразмышлять в качестве, может быть, действительно, проблем для дальнейшего обсуждения.
   Во-первых, экстремизм, если вдуматься, — это всегда проявление некой крайности, проявление нарушения запретов, установленных некими социальными нормами, в том числе правовыми нормами. Казалось бы, все просто: вот есть некие социальные нормы, есть законодательство; тот, кто их нарушает, тот и есть экстремист. Но, однако, мы хорошо знаем, во-первых, что единства в понимании того, что есть норма, в обществе нет и далеко не всегда можно отождествлять, как это делается в теории позитивного права, законодательные нормы, которые действуют на данный момент, и право, справедливость в высшем смысле слова.
   Если брать философский подход, ведь естественно-правовая концепция не смогла выработать некие общепринятые, общеприемлемые для всех понятия, что есть хорошо, что есть плохо, что допустимо, что недопустимо, объяснить, какие именно заповеди должны быть высечены на неких нерушимых скрижалях. И в то же время нельзя согласиться и с такой крайностью позитивно-правового подхода, что все, что установлено законодательством, это и есть высшая справедливость для данного общества. Возможны очень серьезные расхождения в понимании допустимого и недопустимого.
   Вот такой пример из тех же Соединенных Штатов Америки, когда там протестантские фундаменталисты, считающие, что аборт — это человекоубийство, идут даже на такие вещи, как взрывать абортарии, эти медицинские учреждения, где совершается человекоубийство. Есть одна правда — правда тех, кто считает, что нельзя прибегать к террористическим актам; есть правда других, которые считают, что прежде всего надо любыми средствами остановить узаконенное детоубийство. И далеко не всегда можно какими-то формально-правовыми критериями руководствоваться при разрешении таких коллизий.
   С другой стороны, мы все хорошо знаем: в современной России есть о чем поразмышлять, иногда право может стать в руках господствующего класса, в руках властей орудием подавления любого инакомыслия, в том числе социальных протестов. Кто вышел на улицу бастовать, кто проявляет недовольство существующим строем — вот, он нарушает некие введенные нами запреты и ограничения, вылезает из клетки, в которую мы загнали своих подданных, вот, он экстремист, давайте его хватайте — и за решетку. В данном случае опять-таки тоже не все просто и нельзя с помощью одних только законодательных норм всегда разобраться, кто же такой экстремист. И в какой-то мере можно даже сказать, что новейшая история России подсказывает, что иногда власти бывает выгоден экстремизм, который дискредитирует оппозицию, позволяет говорить, что вот, дескать, эти люди, которые противостоят нам, ни на что другое, кроме как на хулиганство, на какие-то употребления фашистской символики, на погромы, не способны. В какой-то мере такие провокационные действия экстремистского характера в конце концов дают повод для власти, чтобы под предлогом борьбы с экстремизмом надевать намордник на все социальные протесты, на борьбу за социальную справедливость.
   И в-третьих, мысль такая, которая уже в выступлении Игоря Владиславовича прозвучала, что очень часто экстремизм порождается дискриминацией или невозможностью людей, граждан бороться за свои интересы какими-то более легальными, законными путями. Даже если вспомнить тот самый разгром выставки в Центре Сахарова, когда суд в конце концов в общем-то встал, я считаю, на правильную точку зрения, решая вопрос о том, кто является преступником, а кто им не является. Понятно, что такая форма прямого действия по защите своих прав со стороны православных прихожан была вызвана тем, что да, теоретически можно пойти в суд, попытаться возбудить какое-то дело и закрыть мирным, легальным путем такого рода кощунственные представления, но тот, кто знаком с российской судопроизводственной действительностью, знает, что иногда вот так формально вроде бы есть возможность защитить от поругания свои святыни или какие-то свои законные интересы, а фактически проще пойти морду набить хулигану, чем пытаться как-то его привлечь к суду. То есть здесь опять-таки дискриминация или отсутствие возможности законным путем бороться за свои права всегда порождает некие экстремистские проявления, некоторые такие ситуации.
   Еще одна интересная проблема, связанная конкретно уже с религиозным экстремизмом, потому что предметом дискуссии является такой вопрос: а существует ли вообще сам по природе религиозный экстремизм, правомерно ли говорить о религиозном экстремизме? Или более правильно, как утверждают специалисты, надо говорить об использовании религии политическими экстремистами в своих целях? Ясно, откуда идет такой подход, такая трактовка. Это, в общем-то, опирается на некие нормы сверхполиткорректности, потому что, если признать, что некие религиозные учения провоцируют своих последователей на экстремистские действия, тогда надо, только додумав эту мысль до конца, делить религии на плохие и хорошие. А этого наши политкорректные специалисты делать не любят, поэтому с порога, как бы априори отрицается сама возможность того, что экстремистские проявления черпают свои причины, свои корни непосредственно в религиозных учениях, а не в играх политиканов, использующих религиозные знамена.
   Здесь разные есть примеры, как дискутировалась эта проблема. Можно вспомнить статью дьякона Андрея Кураева, написанную после известных событий в Беслане, «Как относиться к исламу после Беслана», где он ставит вопрос так: да, с одной стороны, исламские богословы по преимуществу открещиваются от того, что джихад следует понимать как агрессивную или экстремистскую борьбу с инаковерующими, но почему-то среди буддистов нет в мировом плане такого количества террористических организаций, как среди мусульман; значит, надо все-таки задуматься, говорит Андрей Кураев (я его мысль пересказываю), что-то есть и в самой интерпретации теологических положений ислама мусульманского богословами и верующими, есть тут что-то, что подталкивает такие экстремистские проявления больше, чем в других конфессиях.
   И даже тот же самый пример, который я уже приводил, те же протестантские фундаменталисты, борющиеся, в том числе с помощью взрывов, с абортами, ясно, что они не преследуют какие-то политические цели, они, прежде всего, действительно искренне, пусть таким экстремальным путем, реализуют свои именно религиозные убеждения о недопустимости человекоубийства в отношении уже зародившейся человеческой жизни. Так что вот этот вопрос о том, есть ли в самой религии некий зародыш или некая потенциальная опасность для экстремистских проявлений, достаточно сложный и достаточно острый, потому что, с одной стороны, всех нас сдерживают некие шоры политкорректности, но, с другой стороны, чтобы понять какую-то болезнь, надо откровенно и объективно вскрыть все питающие ее корни, а нельзя, как на неком вечере дружбы, обходить все острые углы и делать вид, что их не существует.
   Это очень бегло те проблемные точки, которые мне показались интересными в рамках поставленной темы. Опять-таки, как Зигмунд Антонович сказал, наши выступления рассматриваются как инициация дискуссии, а не как некий теоретический доклад, претендующий обосновать методы разрешения этих проблем, поэтому на этом я умолкаю.